Ивлев допивал второй стакан, когда сказал:

— Павел Васильевич. У меня в правлении старики помнят, как в шестидесятых это всё уже пробовали. И сломали.

— Помню и я, Иван Фёдорович.

— Вы тогда были — где?

— В Курском сельхозинституте. Студент.

Он коротко подтвердил это движением руки — широкое, медленное движение, каким мужики его поколения вместо ответа подтверждают сказанное.

— Тогда сломали — потому что сверху торопили. А Вы не торопитесь.

— Я не тороплюсь, — отозвался я. — У меня запас в дорогу.

Ивлев это выражение не знал, но не переспросил. У человека, который тридцать лет ставил подписи на хозяйственных бумагах, развит слух на формулы, под которыми что-то стоит. Он понял, что под этой стоит. Не стал залезать дальше.

После Ивлева в правлении было пусто. Зинаида Фёдоровна закрыла свою комнату, Нина уехала в район за квартальной отчётностью, Артур до вечера сидел у себя дома над цифрами по магазинам сети. Я подошёл к шкафу, достал блокнот за томом в зелёном коленкоре, открыл на странице под жёлтой закладкой. Пять строчек по-прежнему стояли карандашом. Я провёл по ним ногтем — ровно так, как иногда трогаешь край листа, чтобы убедиться, что лист настоящий, — и закрыл.

В красном уголке к семи вечера собрался почти весь актив. Двадцать пятое февраля. Открытие съезда. Кузьмич сидел в первом ряду на стуле, который ему Антонина принесла из учительской, — у него к зиме разошёлся пояс, и сидеть на лавке он избегал. Артур стоял у двери, прислонясь к косяку, в руке — маленький блокнот. Нина в первом ряду, чуть сбоку, у конспектной тетради. Бэла принесла два термоса с горячим чаем и поставила на длинный стол у задней стены.

Горбачёв на трибуне говорил долго. Голос ровный, паузы выверенные; на этом съезде он говорил уверенней, чем в апреле восемьдесят пятого, когда я слушал его на «Рубине» здесь же. Я слушал в полслуха. На трибуне за его спиной сидели лица, которые я знал из прежней жизни — большинство, но не все. Одно лицо в правом ряду, во втором ряду от прохода, через четыре года в этом ряду не сидело бы; кто-то другой сидел бы на этом стуле, и зал был бы другим. Я не называл себе ни имени, ни даты. Просто отметил, что узнавание идёт не по фамилии, а по силуэту человека за столом, и силуэт этот — временный.

Кузьмич у косяка стула негромко покрутил кепкой в руках.

— Палваслич, — отозвался он, не поворачиваясь. — Опять много обещают.

— Михаил Степанович, — отозвалась Антонина с третьего ряда, — обещают всегда много. Считают потом.

Артур у двери коротко усмехнулся.

— А Дорохов всегда обещает мало, — сказал он негромко. — И делает много.