— Павел.

— Слушаю.

— Серёжа Хрящев. У нашей Кати — он.

Я закрыл папку, лежавшую под локтем. Положил карандаш слева от чернильницы, острым концом к окну.

Хрящев — Геннадий Антонович, бывший председатель «Зари коммунизма», соседний колхоз через речку. Слом — весна восемьдесят второго: пьянка, переучёт, протокол ОБХСС, выговор по партийной линии, заявление по собственному. С тех пор — пенсия и тишина. Я Хрящева видел один раз в год, на похоронах общих знакомых, и за восемь лет ни одного слова между нами не прошло.

— Откуда знаешь?

— Тетрадь. Не Катина — её подружки. На полях четыре раза за две недели — «С. Х.». Это та же тетрадь, где у меня в восьмом классе было «А. Д.» — был такой Анатолий Доронин. Тоже потом — без следа. Дети не умеют шифровать, Павел. Им кажется, две буквы — это уже тайна.

— И что?

— И ничего. Я не хотела говорить тебе до субботы. Но сегодня после второго урока я зашла в учительскую и услышала случайно: Серёжа Хрящев на той неделе ждал её у нашего крыльца. Один раз. Стоял двадцать минут на ветру, без шапки. Она шла из кружка, увидела, отвернулась. Он догнал. Они пошли вместе до поворота на ферму. Это было в пятницу.

— Сегодня — среда.

— Да.

— Кто ещё видел.

— Машка-почтальонша из соседнего, мимо проезжала на велосипеде. Она и сказала.

Я снова взял карандаш, перевернул, постучал тыльной стороной по тетради. Раз, ещё раз.

Серёга Хрящев. Семнадцать. Десятый класс в соседнем селе — у них своя школа, маленькая, на сорок дворов. Я его видел у магазина один раз — высокий, тонкий, в стоптанных кирзачах. Не на отца. Мать у него умерла в восемьдесят первом — рак, быстро. С тех пор — со стариком вдвоём, в полупустом доме, на той же улице, где Геннадий Антонович пятнадцать лет был хозяином.

— Хочешь — я с ней поговорю.

— Не хочу.

— Тогда что.

— Я к тебе пришла не за разрешением, Павел. Я к тебе пришла, чтобы ты знал. Чтобы ты не услышал это первый раз от Антонины или, не дай Бог, на партсобрании.

Она помолчала. Сложила платок на коленях вчетверо. По диагонали — у неё этот жест всегда означал «ещё не всё».

— И ещё. Геннадий Антонович — узнал.

— Когда.

— Вчера. Машка та же — заехала к нему за подписью на пенсионной квитанции, увидела отца Серёжки на крыльце, не выдержала. Машка баба хорошая, но язык у неё на колёсах. Он молчал, она сказала: «Вы не расстраивайтесь, Геннадий Антонович, может, ничего страшного, Дороховы — люди приличные». Бабьим тоном. Геннадий Антонович ничего, говорят, не ответил. Закрыл за ней калитку.

Я понимал, какого ответа она ждёт. И понимал, что говорить вслух его сейчас нельзя — ни ей, ни себе.