Антонина приняла Зоину работу на ферме на себя без слов: Зоя выходила на дойку, но не на разнарядку, а Антонина закрывала её разнарядку из-под себя. Когда я, проходя мимо, спросил, как, Антонина буркнула, что Зоя работает, а что у неё, Антонины, бумага одна, так это её собственное дело, и ушла.

На пятый день я зашёл к Зое сам, по дороге с фермы. Уже темнело. В сенях горела та же керосиновая лампа, которую тридцать лет не снимали; на этот раз она горела всю ночь. Зоя стояла у печи, на чугунке грела воду; не было видно зачем. На столе стояли две тарелки. Тарелок было две, на двоих, как у живых; вторая чистая, перевёрнутая, прикрыта полотенцем, чтобы не пылилась. Я понял, что она ставит ему место с понедельника. Каждый день.

— Павел Васильевич, заходите.

— Я на минуту, Зоя Петровна.

Она кивнула. Села за стол. Я остался у двери.

Кузьмич уже сидел в углу, на табурете, и чинил у Зои старый штепсель от утюга. Делал он это медленно, в полную силу руки, как старый человек делает работу, которую можно сделать быстрее, но не нужно: нужно занять час. Лампочка в сенях, которую он поменял утром, к вечеру опять тускло мигала; патрон у Зои был тридцатого года, проводка местами голая, и Кузьмич, я понял, ходил менять эту лампочку через день, без напоминания, как ходят на дойку. В горнице в красном углу у иконы стояла лампадка. Она была новая, медная, недавно купленная в Курске, и Зоя её зажгла впервые в этот понедельник; за пять дней масло почти выгорело, и фитиль был обрезан коротко, как у людей, которые умеют беречь. Зоя отвернулась к окну. Окно у неё выходило во двор; во дворе ничего не происходило, кроме того, что снег ещё не пошёл, а с дальнего поля тянуло холодом.

Я постоял, положил на скамью у двери свёрток (Валентина передала пироги и печенье в жестянке) и вышел. Кузьмич вышел со мной до калитки.

— Палваслич, она по сыну не плачет. По сыну она молится. Это не одно.

— Знаю, Михаил Степанович.

— Зуев когда обещал?

— На седьмой день звонок.

— Я тогда седьмой день ждать буду.

И вернулся к Зоиному двору.

Кузьмич стал спать с открытой форточкой не так, как раньше; раньше он держал её на щелке, теперь настежь. Объяснил это так: если она ночью встанет, он услышит, выйдет к воротам и постоит. Не в дом. У ворот. Чтобы знала, что не одна. Я спросил его, с какого месяца он не менял ботинки. Он сказал, что с апреля. Я велел к зиме поменять. Он сказал, что не вопрос.

На седьмой день позвонил Зуев. Слышимость в обкомовском селекторе была лучше, чем в моём телефоне.

— Дорохов. Кабул сдал. Ташкент принял. Стабильный.