— Павел Васильевич. Это с Семёновского поля, прошлогодний. Гречишный. Дай ему, когда поедешь забирать. Скажешь — Антонина передаёт. Не от себя — от фермы.

— От фермы, — повторил я.

— Гречишный лучше держит. По плечу, по кости, по коже. У меня свекровь после войны им мужа выхаживала.

И ушла. Банку я поставил в шкаф, рядом с папкой с отчётами по молоку, и она стояла там до конца ноября, как стоит на полке тот единственный неучётный предмет, который в правлении не отчётный, но самый важный из всего, что в этой комнате есть.

Зуев звонил трижды.

В первый раз, на десятый день после Курска: заживает, через месяц выпишут. Во второй, двадцатого ноября: готовим. В третий, двадцать восьмого ноября, во вторник, в одиннадцать утра, по обкомовскому селектору: среда, поезд номер тридцать семь, Курск — Льгов, восемь сорок, Михайлов сажает сам, встречай.

Я положил трубку и пошёл искать Кузьмича. Кузьмич был на ферме, у изолятора Семёныча, где он в последние недели проводил больше времени, чем у себя дома; не потому, что был нужен Семёнычу, а потому, что с фермы было видно Зоин двор.

— Среда. Восемь сорок. Льгов.

— Палваслич. Андрей встречает?

— Андрей встречает.

— Тогда я на крыльце буду.

И всё. Так, наверное, в этой деревне договаривались о таких встречах с шестнадцатого года.

* * *

Колька выписался в начале декабря. Андрей встречал на станции — на той, на которой Колька в восьмидесятом грузился в общий вагон до Ташкента, ещё стриженный, ещё прямой. Андрей встречал, я ехал отдельно, на УАЗике, и догнал их у поворота на Котляково, и довёз до Зоиного двора.

Снег к этому дню уже взялся.

Я не сразу зашёл во двор. Я остановился у калитки и постоял.

На крыльце сидел Колька — в ватнике, накинутом поверх гипса; правый рукав ватника пустой, заправлен в карман; в левой руке папироса, незажжённая. Кузьмич стоял у нижней ступеньки. Без кепки. Кепку держал в руке.

Снег шёл медленно, прямой, без ветра. Тот самый снег, который в декабрьских деревнях ложится как одеяло, а не как простыня.

Колька чиркнул спичкой о коробок, прикрыл огонь ладонью, прикурил. Затянулся. Выдохнул дым в сторону. В сторону потому, что Кузьмич стоял прямо перед ним, а в Кузьмича дымом не пускают.

— Дядь Миш, — отозвался Колька. — Кепка у тебя старше меня.

— Старше, — подтвердил Кузьмич. — С пятьдесят третьего. Жена ещё выбирала.

— Холодно стало.

— Заходи, — ответил Кузьмич. — Я постою.

Колька докурил, прижал папиросу к перилам, гасить, и поднялся. В сенях Зоя приняла его под здоровый локоть. Дверь за ними закрылась тихо.

Кузьмич остался на крыльце.