— Я слушаю.

— Алексей Павлович, мне нужен йодид калия. Не для лаборатории — на село.

В трубке стало тихо. Корытин — человек, привыкший к тому, что Дорохов формулирует чисто; пауза у него значила обработку, не удивление.

— Йодид калия. Профилактика йоддефицита?

— Можно так оформить.

— А по существу?

— По существу — мне нужен запас на тысячу двести человек. С детским сегментом. С возможностью раздать одной волной в течение суток.

— Сколько таблеток?

— Десять тысяч по сто двадцать пять миллиграммов. Лучше пятнадцать. По весу — около двух кило субстанции, не больше трёх.

Снова пауза.

— Павел Васильевич, Вы понимаете, что я обязан Вас спросить?

— Понимаю.

— Тогда спрашиваю.

— Я не могу сейчас сказать, для чего. Это первая просьба за восемь лет, которую я Вам подаю без объяснений. Если Вы сочтёте, что это слишком, я не обижусь.

В трубке зазвучала отдалённая телетайпная дробь — у Корытина в приёмной всегда что-то стучало в фоне.

— Дорохов, — он перешёл на короткую форму, что у него означало конец деловой фазы и начало личной, — у Вас за восемь лет ни одной пустой просьбы не было. Каждый раз потом выяснялось, что без этого нельзя.

— Спасибо.

— Канал. Через ветеринарное управление. По линии профилактики йодной недостаточности в коровьем стаде; у вас же гречишные поля, кобальт, йод, всё это понятно. На корову по таблетке, на сто голов сто. Партию хоть в пуд оформим. Сколько брать?

— Пятнадцать тысяч таблеток. Не больше. Тонна заметнее, а нам нужно ровно столько, чтобы хватило и чтобы не светилось.

— Пятнадцать. — Он усмехнулся в трубку. — Дорохов, Вы всегда умели взять ровно столько, чтобы не светилось.

— Учусь у старших.

— Польщён. — Он подождал. — Оформляйте через Зинаиду Фёдоровну. Я по своей линии отдам команду. К Вам это придёт в третью декаду января. Поездом, не самолётом — самолётом дороже и заметнее.

— Согласен.

— И ещё, Павел Васильевич, — Корытин помедлил, — если когда-нибудь окажется возможным, расскажете, чем закончилось.

— Расскажу.

— Когда?

— Когда уже будет неважно.

Он не переспросил. Положил трубку первым — это у него тоже было способом сказать «понял».

Я сидел минуту, не двигаясь. За окном по двору правления шла Антонина, несла что-то завёрнутое в холщовый мешок; на повороте к ферме обернулась, словно почувствовала взгляд, и махнула рукой. Я кивнул из окна.

Канал был.

Зуевский счёт я держал в уме отдельной строкой. Полковник за Кольку цены не назвал; «когда мать обнимет, тогда поговорим, что я с тебя возьму», сказал он той осенью по обкомовскому селектору, и я знал, что это не фигура речи. Через военно-снабженческую линию йодид я тоже мог поднять, и поднять чище, чем через гражданский канал. Но открытие военной линии под весеннюю профилактику щитовидки означало, что я закрою Зуевский счёт сейчас, в декабре, на то, что в декабре кажется одной просьбой среди прочих. А я в декабре знал: впереди ещё две вещи, под которые мне Зуев понадобится сильнее, чем под йодид. Через сорок дней после того дня, который у меня в блокноте обведён, мне могла понадобиться машина из Курска в Москву по медицинской бумаге. Через четыре месяца после того дня могла понадобиться эвакуация, которой никто открыто не объявит. Зуев — это было два таких слота, не один. Йодид я взял через Корытина, чтобы Зуева сохранить.