— Михайлов твой?

— Он. Хороший дед. Я там у него на этаже четверо нас лежало, он каждое утро по палате — кто как спал.

Я смотрел на руку — не на повязку, а ниже, где видна была кисть. Кисть была чужая. Не Колькина — старше Колькиного возраста, со скрюченным мизинцем, с тёмной кожей у ногтей. Так бывает у тех, кто долго лежал.

— Зайду на неделе к Зое.

— Зайдите, Палваслич. Она ничего не говорит, но не спит до сих пор. Я слышу.

— Заслужила.

— Заслужила.

В конце улицы показалась Антонина — с пустой кошёлкой и хлебом подмышкой, который купила в нашем сельмаге. Увидела нас на крыльце, не остановилась, прошла мимо, не повернув головы. Я знал, почему: она через десять минут пришлёт сюда Машу Фролову с банкой мёда. Антонине не нужно было заходить самой — у неё в селе работала своя почта.

— Когда выходить думаешь.

— В понедельник.

— Куда хочешь.

— Павел Васильевич, мне всё равно. Куда поставите. Только не на ток первый месяц — там громко, у меня от громкого пока в голове муть.

— Иди к Семёнычу. Изолятор. Со скотиной, тихо.

— Согласен.

Сказал «согласен» — и закрыл глаза, как будто это слово было ему тяжелее, чем кажется.

Я просидел с ним ещё минут десять, не разговаривая. Так положено сидеть с теми, кто только что вернулся. Не торопить, не утешать, не объяснять, как все ждали. У них первые две недели — своё время, не наше.

Когда я уходил — Маша уже стояла у соседской калитки с банкой. Я кивнул ей; она в ответ. Машу было хорошо видно — на седьмом месяце, под пальто округлый бок, шла осторожно. Прошла к Колькиному крыльцу с другой стороны улицы — не пересекая мне дорогу.

Это всё деревня делала сама. Без распоряжений, без партсобрания, без графика. Колька вернулся — и кто-то нёс мёд, кто-то варенье, кто-то отрез ткани на рубаху. К концу месяца у Зои в сенях будет столько банок, сколько у иных за лето не наберётся.

Я свернул к правлению. На повороте посмотрел вверх, на небо. Серое, ровное, без ветра. И в спину поддавала мысль, которую я держал на дне последние пять недель и не давал ей подниматься: ещё двадцать один день.

Между пятым и двадцать четвёртым апреля у меня в правлении прошло ровно семнадцать рабочих дней. Я их жил подряд, не пропуская ни одного. По обычной мерке: три недели, не вычитая выходных. С утра планёрка, графики, выезд по полям; днём телефон, бумаги, район; вечером короткий заход домой и обратно в правление до десяти. Маша Фролова в эти три недели одну ночь не ходила. На седьмом месяце ей стало тяжело. Лёха возил её в ФАП к Варваре, потом в район, потом опять в ФАП. Варвара сказала: «До родов ещё далеко. До родов далеко, а пешком не ходи».