— Знаю.

— Ну и хорошо, — он надел кепку, пошёл к коровнику. На полпути не обернулся: — Семёныч сегодня к Коротковым идёт. У них дочь замуж выходит в Курском в октябре. Я ему сказал: у Коротковых не сахар, у них варенье из черноплодки. Это другое. Но Семёныч и про варенье знает.

— Ладно.

Артур пришёл вечером, около восьми. Он теперь часто заходил пешком: от дома Маруси до правления было минут двенадцать через ферму. Свитер у него был летний, тонкий, серо-синий; Бэла связала весной из московского запаса.

Мы вышли на крыльцо. Солнце стояло над крышей школы, низкое, оранжевое. Со стороны фермы пахло свежим сеном: Антонина в первый раз в этом году поставила сено на сушку.

— Дорохов, — Артур сел на верхнюю ступеньку. — По июню я тебе принёс. Знаю, ты уже видел через Зинаиду, но я хочу сам.

Он развернул папку. На первой странице была сводка по магазину № 1 и магазину № 2; на второй — отдельной колонкой сводка по «вне магазина»: бартер с курским плодокомбинатом, экспедирование творога и сметаны в районный магазин Медведева, разовый расчёт со Льговом по молоку.

— По магазину № 2 минус четырнадцать, — он провёл пальцем по строке. — Это не катастрофа. Это меньше, чем я считал в мае. Я закладывал минус восемнадцать, а получилось минус четырнадцать. Бэла на полке плодово-ягодного сделала разницу. Она не торгует, она объясняет. Люди берут, потому что им объяснили. Это новая категория.

— Я заметил. Авдотья Ильинична во вторник зашла второй раз, за «Алазани». На юбилей сестры. Лиза мне записку прислала.

— Это не «Авдотья», — Артур отложил папку. — Это явление. Когда Авдотья Ильинична на юбилее сестры берёт сухое грузинское — это не водка, которую она достала. Это другой человек. Другое поведение в той же оболочке.

— Знаю.

Он молчал минуту. По улице проехал велосипед: кто-то из школьных, поздно. Артур проводил его взглядом.

— Дорохов. Я тебе про другое. Я тебе про Семёныча.

— Слушаю.

— Я сегодня вечером проходил у Кольки Воронина. Не специально: я к Лёше шёл, у нас забор повело, хотел договориться о досках. Улица та же. Семёныч у Кольки в сарае, дверь открыта, я мимо. И Семёныч объясняет, не Кольке, теперь Кулагину старшему: тот рядом стоит. Кулагин слушает. Я не видел, чтобы Кулагин когда-нибудь кого-то так слушал. Кулагин — он же сам себе и землемер, и бухгалтер, и завхоз; один в колхозе помнит, как у него отец землемером был. Кулагин Семёныча слушает.

— Семёныч умеет.

— Семёныч умеет, но не в этом дело, — Артур повернулся ко мне всем корпусом, как Семёныч сегодня в изоляторе. — Дорохов. Мы с тобой делаем серую зону и боимся.