— Я думал, она вкусней, первая, — сказал Колька тихо. — Сладкая.

— Она сладкая, — согласился Семёныч. — Сладкая потому, что в ней метил. У спирта вкус тяжёлый, у метила лёгкий, сладкий, ласковый. Метил даёт двадцать граммов слепоты, тридцать смерти. Корова, которая ласковая, может оказаться больной. Ласка — это симптом, не диагноз. Ты с коровой не путаешь, потому что у тебя сорок лет работы с коровой. С аппаратом путал.

Колька долго молчал. У будки лежала собака, старая, седая, неподвижная; она следила за нами и не лаяла.

— Семёныч, — сказал Колька. — Покажи ещё раз. Я с одного раза не запомнил.

— Покажу, — Семёныч поставил стакан с компотом. — Павел Васильевич, поедешь, или со мной ещё постоишь?

— Постою.

— Тогда подержи фонарь.

Они пошли в сарай. Я взял у Семёныча карманный фонарь. Фонарь, кажется, был без батареек: летом батарейки в деревне уходили на детские велосипедные фары. Семёныч дал его не для света. Для занятости рук. Мои руки занялись фонарём; Колькины переставлять посуду по указанию Семёныча.

Семёныч объяснял медленно. Куб — это желудок коровы. Если в желудке слишком жарко, корова болеет. Если слишком холодно, не доится. Среднее держим. Змеевик — это сосуд. Сосуд должен быть длинный и охлаждаться ровно, иначе жидкость в нём выходит неровно: впереди лёгкая, сзади тяжёлая, посередине наша. Передняя лёгкая — это то, что мы выливаем. В стол не идёт. Хвост, тяжёлый, пахнет старой банкой, тоже в стол не идёт. Только средняя.

— А по объёму сколько?

— На пять литров браги первые сто пятьдесят граммов на выливку. Последние двести на отдельную банку, в хозяйство, на наружное. Средняя твоя.

Семёныч взял у Кольки чистую стеклянную банку, перевернул, постучал по дну, поставил под носик. Снял, понюхал воздух над горловиной, поморщился, отставил отдельно на пол. Взял вторую банку, точно так же; этой не поморщился. Поставил под носик второй. Когда переставил третью, объяснил Кольке медленно, по пунктам: первая в выливку, без обсуждения; вторая на пробу, и пробу делает один, и не первый встречный, а тот, кто с этой банкой работает; третья, четвёртая и пятая на стол. Хвост в свою банку, отдельно. На баню, на руки, на полотенце по локоть, если порез. Внутрь никогда.

— Я гонял всю первую, — Колька сел на пустой ящик. — Я её Витьке отдавал. Витька…

— Витька жив, — сказал Семёныч твёрдо. — Я к нему вчера заходил. Жив. Зрение целое. Он вовремя бросил, потому что у него с печенью своя история. Витьке повезло.

— Витьке повезло, потому что Витька больной, — сказал Колька. И в первый раз за разговор поднял на меня глаза прямо. — Палыч, я ведь не убийца. Я ведь не знал.