— Спасибо, Алексей Павлович.

— Не за что. Я Вам должен — за прошлую зиму. Сегодня — взаимозачёт. Считайте, что мы в нуле.

Это было всё. Корытин открыл дверь, пожал мне руку и придержал её снова на полсекунды дольше обычного — ровно так же, как при встрече.

В лифте я доехал до первого, вышел на Тверскую и пошёл пешком в сторону Пушкинской. В Москве уже стояла весенняя сырость; асфальт был мокрый и блестел под фонарями. Я шёл и думал не о словах Михаила Сергеевича — слов было мало, и они были, по сути, пересказом моей собственной формулы про запас в дорогу. Я думал о том, что меня в эту комнату привели, послушали и отпустили, не превратив ни в советника, ни в трофей. Это была хорошая комната. Из таких комнат выходят целыми.

На вокзал я уехал в субботу. Поезд Москва — Курск отходил в семнадцать пятнадцать; возвращался я в Курск утром, Лёша должен был встретить у вокзала. Валентина просила привезти из Елисеевского кофе и две банки шпрот к пасхальному столу, и я просьбу выполнил.

В понедельник в правлении меня уже ждали. Нина — со сводкой по магазину, Антонина — по творогу, Андрей — по графику весенне-полевых. Я прошёл в кабинет, снял пальто, повесил на вешалку. Сводки прочёл стоя, у стола; лежать на бумаге сегодня не хотелось.

Артур приехал в правление через час. Сел напротив, без вступлений, и сразу спросил: ну?

— Магазин стабилизируем. По второму — водку постепенно убираем с витрины, заменяем сухим. Через две-три недели проверишь поставщиков по плодово-ягодным. Если будут перебои — пробивай через Тараканова.

— Выходит постановление? — он сложил руки на груди.

— Выходит. До лета. Корытин подтвердил.

Артур помолчал. Потом сказал коротко: Дорохов, ты приедешь — будем готовиться к водке.

— Уже приехал. Уже готовимся.

К двадцать третьему апреля у нас на витрине магазина № 2 водочный отдел уже сократился на треть; Лиза переставляла бутылки по две в ряд, а не по четыре, и пустые секции мы плотно заняли сухим венгерским и плодово-ягодным, которое Артур нашёл через старые московские каналы. Лиза не задавала вопросов; Антонина сказала ей, что председатель велел перестраивать, и Лиза перестраивала. К этому дню — Пленума ЦК — мы стояли на ровной площадке, без дёрганий.

Двадцать третьего апреля мы всем правлением собрались у телевизора. «Рубин» в красном уголке после ремонта брал устойчиво, без штрихов по экрану. Передавали Пленум. Горбачёв на трибуне говорил о «коренном повороте», об «ускорении социально-экономического развития»; формулировки были новые, интонация — уже своя, не черненковская, не андроповская. Зал хлопал ровно и долго. Камера обходила первые ряды; знакомых лиц было больше, чем я ожидал увидеть, — некоторые из тех, кого я помнил по портретам в газетах семидесятых, ещё сидели на местах.