Сам Дакай был довольно высоким для низкорослого племени гоблинов, но почти на голову ниже меня, а если считать по массе, то наверное раза в два меньше, хотя и я сам сейчас выглядел далеко не как борец сумо. Обросший неопрятной бородой и лохматый, он казался старше своего возраста, однако стоило присмотреться внимательней, как становилось ясно, что под всей этой пылью, щетиной и лагерной грязью скрывается совсем ещё мальчишка, лет семнадцати или восемнадцати, едва ли больше. И вот как раз от этого его самоуверенные речи о собственной важности начинали звучать чуть иначе, чем ему хотелось бы. В них было куда больше желаемого, чем действительного, и я чувствовал это всё острее.

Если он и впрямь так ценен для своего хотана, как пытается мне внушить, то почему за ним до сих пор не пришли? Почему кочевники не послали в лесистые предгорья спасательный отряд, не спешились и не прочесали тот участок, где их люди попали в плен? Объяснение Дакая про то, что кавалерия теряет подвижность в лесу, выглядело убедительно ровно до той секунды, пока я не начинал думать дальше первого слоя слов. Наездник остаётся кавалеристом лишь до тех пор, пока сидит в седле, а спешиться и идти по следу своими ногами, если речь идёт о сыне хана и других пленённых воинах, им вроде бы ничто не мешало. Что-то в рассказе Дакая скрипело и не сходилось. Однако ни другие фоду, ни Молдра, ни Фэйа, ни Зэн ему не возражали, не качали головой, не перебивали. Значит, либо я чего-то не понимал в местной степной логике, либо всем остальным было просто не до этого. И то и другое выглядело вполне правдоподобно.

Сам план побега, при всей его рискованности, был устроен до обидного просто. Следовало дождаться дня, когда часть кинокефалов уйдёт на охоту, выбрать подходящую ночь, когда у клеток с рабами останется толстяк-кашевар или кто-то столь же ленивый и малоподвижный, тихо проскользнуть мимо и уже потом бежать что есть сил к реке. Никакой многоходовой стратегии, красивых отвлекающих манёвров, сложной диверсии и тем более никаких тонких политических интриг. Просто ночь, усталые рабы, один жирный пёс у котла и бег в темноту. Чем проще план, тем меньше в нём мест, где идиоты вроде меня могут всё испортить преждевременным геройством.

После того как мясо рофа подсохло, а на это ушло несколько дней, жизнь в рабском лагере заметно изменилась, хотя назвать эти изменения хорошей жизнью у меня бы язык не повернулся. Дополнительный белок сделал нас живее, злее и чуть более твёрдыми в коленках, а в наших обстоятельствах это уже тянуло на маленькое чудо. Но мяса всё равно было мало. Слишком мало, чтобы по-настоящему наесться, и ровно столько, чтобы живот вспоминал, что пища в мире существует, а потому принимался требовать её ещё яростнее, чем прежде.