Я очень быстро понял, что раньше попросту не знал, что такое настоящий голод. На Земле мне казалось, что жизнь со мной обходится жёстко, временами даже откровенно по-свински, но только здесь я по-настоящему оценил, насколько беззаботной, удобной и сытой была та самая жизнь, которой я имел наглость быть недовольным. Там мне не приходилось надрываться под тяжестью камня с раннего утра и до темноты, спать в вонючих, кое-как скреплённых шкурах, ходить по холодному камню босиком и считать удачей полусырой ломтик мяса, если его удавалось урвать. Здесь я понял, что значит не просто быть голодным, а хотеть жрать так, что мысль о любой съедобной твари, от крысы до рофа, перестаёт казаться шуткой и начинает восприниматься как вполне разумный план на ближайшие сутки.

Возможно, я переносил бы это легче, если бы не приходилось каждый день гробить себя работой. С раннего утра и до темноты нас гоняли в штреки, заставляя таскать, откалывать, волочить, поднимать и перетаскивать, пока мышцы не начинали гудеть глухо и ровно, как натянутые провода. Ночью становилось не лучше. С пустым животом я даже спать научился не сразу, а уж медитировать и вовсе пришлось учиться заново, потому что на Земле в мои привычки не входили медитации в движении или манера садиться в позу внутреннего просветления после дня каторжного труда, имея в брюхе вместо ужина свистящий сквозняк.

Если бы не скудная подкормка из вяленого мяса, пришлось бы совсем худо. На четвёртый день после той охоты один из надзирателей заметил, что я не просто не сдох, а ещё и начал понемногу приспосабливаться к режиму, и решил, что это недоработка с его стороны, которую необходимо срочно устранить. Работы мне добавили не жалея. Теперь я таскал камень не только за Зэном и Фэйей, но и за фоду, работавшими хоть и недалеко, но уже на соседнем участке, так что ходки стали длиннее, а паузы между ними — короче.

Бурая похлёбка из хлебного корня, которую нам выдавали дважды в день, хоть и варилась на костях, всё равно оставалась редкостной пресной мерзостью. На вид она напоминала не еду, а свежие нечистоты, которые кто-то по недоразумению решил вскипятить и подать на стол, а запах у неё стоял такой, что любой уважающий себя повар после одной только дегустации выбросился бы из ближайшего окна, если бы окно в этой подземной дыре вообще существовало. Низкая питательность этой травянистой дряни отлично сочеталась с мастерством жирного кинокефала, который раз за разом умудрялся то недоварить её, то прижечь до горечи, то добиться сразу обоих результатов одновременно, будто издевательство над рабами было для него не побочным эффектом работы, а отдельным кулинарным направлением, в котором он оттачивал собственный почерк. Я никогда не считал себя любителем возни у плиты, но даже мне было ясно, что из тех же ингредиентов можно было сварганить куда менее отвратительное варево, будь у повара хоть капля ума, мяса, соли, крупы или хотя бы совести. Ни одним из этих достоинств жирная псина, похоже, не обладала.