Я снова опустил взгляд на его тело и в памяти, против воли, всплыло не лицо мертвеца, а совсем недавняя, ещё не успевшая остыть сцена. Как я, стоя у стены клети, без лишних слов, перехватывал ремни, которыми были стянуты жерди. Как потом из лазов наружу выбирались люди, гоблины, обезьяны, измученные, худые, настороженные, с выражением на лицах, какое бывает только у тех, кто слишком долго не верил в саму возможность выбраться. Всё уже было решено. Без красивостей, геройских речей и крикливых лозунгов. Мы очень тихо пройдем мимо спящей охраны, проскользнём, пока жирная тварь у котла спит, и пока его не сменил другой. Пока ночь не сменилась утром, мы бы успели уйти выше в горы, потом спуститься и пройти по течению реки до стоянки родичей Дакая. План был не гениальный, но вполне себе рабочий. Такие планы я любил всегда. Простые и без лишнего простора на самодеятельность.
И именно Дакай этот план и зарезал.
Не был он трусом. Глупцом? Очень возможно, но даже сейчас я не могу сказать, что он чего-то не понял. Нет. Просто этот гоблин решил, что тихий уход — это слишком мало. Для него и для его ярости. Мало для славной жизни, которую он уже начал себе намечтать. Ему захотелось не просто бежать, а ударить первым, отомстить, вырвать у фортуны своё право на кровь, месть и победу прямо здесь и сейчас, в пещере, на глазах у всех. И вот тогда-то жирный кашевар и проснулся, наш побег превратился в бойню, а бойня в ту самую кровавую кашу, в которой теперь валялись мёртвые фоду, собачьи туши и двое обезьян, даже не успевших как следует понять, что свобода уже почти у них в руках.
Так что горечь внутри была совсем не чистой или возвышенной, и это, пожалуй, раздражало сильнее всего. Мне было жаль Дакая, и в то же время мне хотелось взять этого покойного идиота за плечи, встряхнуть как следует и вбить в него наконец простую мысль, что побег — не место для инфантильных подвигов. Только поздно. Всё уже случилось, а сам он погиб. Его ошибка лежит передо мной и больше не нуждается ни в разборе, ни в наказании.
Ещё совсем недавно он строил из себя взрослого и мудрого гоблина, хорохорился, суетился, лез вперёд, хотел, чтобы на него смотрели иначе, словно на героя. А теперь лежал, уже не мальчишка и ещё не мужчина, а просто тело, с которого мне пришлось снять топорик. Я сделал это быстро, аккуратно, без лишних мыслей, стараясь не задерживать взгляд на его мёртвом лице. Только встал потом чуть резче, чем хотел, и не сразу понял, что так крепко сжал челюсти, что заныло у висков, отдаваясь тупой болью в голове.