— Александр Васильевич, — мой голос прозвучал в тишине так громко, что все вздрогнули. — В том году, помнится, из Цицикара нам привезли заказ. Пятьдесят китайских многозарядных арбалетов. Они еще в арсенале? Целы после обстрелов?

Все ошеломленно уставились на меня. Левицкий не выдержал первым.

— Сергей, ты в своем уме? — в его голосе смешались раздражение и искреннее беспокойство. — Какие, к черту, арбалеты⁈ У них пушки нарезные, а ты про средневековые игрушки!

Мышляев, удивленный не меньше, нахмурил лоб, вспоминая.

— Так точно, господин Тарановский… В арсенальном подвале лежат, в пяти ящиках. Все в целости. Мы про них и забыли все давно.

— Отлично, — вскочив, я подошел к карте, на которой был набросан план вражеского лагеря. — Господа, вы мыслите винтовками и шашками, и поэтому вы в тупике. А нужно мыслить тишиной. Мы не можем атаковать их артиллерию в лоб. Но мы можем подойти к ней. Ночью. Вплотную.

Я обвел их горящим взглядом.

— Главная проблема — часовые у батарей. Вряд ли их много — от силы человек тридцать-сорок. Пойдем безо всякого огнестрела: один выстрел из ружья — и весь лагерь на ногах, а наша диверсионная группа мертва. А теперь представьте: пятьдесят наших лучших бойцов. Каждый — с арбалетом, который выпускает десять легких стрел за пятнадцать секунд. Очень точно и почти бесшумно…

По мере того, как я излагал свой план, скепсис на лицах моих офицеров начинал сменяться недоуменным интересом.

— Мы не будем стрелять издалека, нет. Подползем вплотную — на тридцать шагов, и по сигналу дадим один-единственный залп. Пятьсот стрел за полминуты — тихий исмертоносный дождь! Ни один часовой не успеет даже вскрикнуть. Это будет бойня в полной тишине.

Я сделал паузу, давая им осознать первую часть замысла.

— А когда «рыжие дьяволы» и их обслуга останутся без охранения, начнется самое интересное.

Я многозначительно посмотрел на Софрона.

— У каждой пушки стоят бочки с их собственным порохом. Верно?

Софрон кивнул.

— Мы вскроем эти бочки. Каждое орудие мы зарядим тройным зарядом их же пороха. Сверху забьем ствол до отказа камнями и глиной, чтобы создать максимальное давление. А в запальное отверстие… — я снова посмотрел на Софрона, — мы засунем шелковые шнуры, пропитанные селитрой. Подожжем и уйдем.

Помедлив, я обвел взглядом их потрясенные лица.

— А когда, — тут я криво усмехнулся, — мы отойдем на безопасное расстояние, шнуры догорят, и их хваленые английские пушки просто разорвет на куски. Если повезет — вместе с их хвалеными английскими пушкарями.

В подвале снова воцарилась тишина. Казалось, всех потрясла дерзость, предусмотрительности и дьявольская техническая выверенность плана. Левицкий смотрел на меня широко открытыми глазами.