— Белый Нойон! — хрипло проревел один из воинов с лицом, перемазанным сажей и кровью.
Его поддержали десятки, а затем сотни голосов. Дикий, первобытный, ритмичный скан захлестнул площадь.
— БЕЛЫЙ НОЙОН! БЕЛЫЙ НОЙОН!
Изя, поймав волну, вскинул знамя еще выше.
— СБЫЛАСЬ ВОЛЯ НЕБА!
Толпа взревела, подхватив и это:
— СБЫЛАСЬ ВОЛЯ НЕБА!
Их крики смешивались с воем огня и последними, страшными криками сгоравших заживо людей в храме, сливаясь в чудовищную, первобытную симфонию победы и смерти. Они смотрели на меня — тысячи глаз, полных суеверного ужаса и религиозного экстаза. В этот момент я перестал быть для них просто урусским командиром, союзником, наемником. Я стал живым божеством войны, пророком, чье явление было освящено огнем и кровью.
И я медленно, очень медленно, развел руки в стороны, как языческийжрец, принимающий жертву и благословляющий свою дикую, кровожадную паству.
Не знаю, сколько времени я стоял на площади, заваленной телами и обломками. Вокруг ревела опьяненная кровью и победой толпа, за спиной полыхал огонь, и треск пламени перемешивался с воем горящих китайцев. И, глядя на эту вакханалию жестокости, на вой пламени, пожирающего последних защитников крепости, я с ледяной ясностью понимал: обратного пути нет.
Глава 13
Глава 13
Стены Улясутая еще курились дымом, а степь вокруг уже жила своей, отдельной, неистовой жизнью. Прошла неделя после падения крепости, и за это время пустынная долина превратилась в столицу новой Орды.
Я стоял на холме, глядя на это людское море. Тысячи серых войлочных юрт покрыли землю, как грибы после дождя. Между ними бродили несметные стада овец и табуны лошадей. Дым костров застилал горизонт. Весть о падении цинской твердыни и явлении «Белого Нойона» разнеслась по степи. Со всех концов Халхи к нам стекались люди. Целые племена снимались с кочевий и шли сюда.
Войско Найдан-вана росло как на дрожжах.
Внизу, на расчищенном плацу, мои офицеры пытались навести хоть какое-то подобие порядка.
— В шеренгу! Равняйсь! — хриплый голос майора Баранова тонул в гомоне толпы.
Русские унтер-офицеры, потея в своих мундирах, пытались объяснить монгольским пастухам, как держать английскую винтовку. Зрелище было комичным и печальным одновременно. Монголы, получив новенькие «Энфилды», вертели их в руках, заглядывали в стволы, цокали языками, но стоять в строю отказывались наотрез. Для них война была не шагистикой, а лихой скачкой, внезапным налетом, ударом сабли. «Урусская муштра» вызывала у них лишь снисходительную усмешку.
— Не понимают, ваше высокоблагородие! — жаловался мне подбежавший вестовой. — Говорят, зачем ходить строем, если можно скакать? Зачем стрелять залпом, если каждый сам себе стрелок?