Мои каторжане, стоявшие у пролома, расступились, давая дорогу этому потоку, и тут же, заняв позиции, открыли прицельный огонь по стенам, прикрывая фланги и не давая гарнизону опомниться.

Примерно через час, когда стрельба внутри стихла, сменившись криками и гулом пожара, я вместе с Гурко и офицерами въехал в поверженную твердыню. Грабеж был в самом разгаре. Цэрики тащили из выбитых лавок и домов всякую рухлядь. Двое счастливцев с грохотом прокатили мимо меня огромный медный котел. На центральной площади несколько вандалов самозабвенно разбивали прикладами ярко раскрашенные лица глиняных идолов у входа в какую-то молельню.

У въезда на площадь валялись тела раздетых донага китайцев. Среди них — одна женщина, тоже совершенно голая, с разрубленной головой и залитым кровью темным, грубым лицом степнячки. Ханьские поселенцы здесь часто женились на монголках, и она, очевидно, погибла, сражаясь рядом с мужем. Улясутай пал. Кругом происходили сцены самой разнузданной жестокости: согласно приказа, отданного Найдан-ваном сразу после прорыва, цэрики должны были сохранять жизнь лишь тем пленным, кто немедленно отрежет себе косу — символ верности маньчжурской династии. Всех прочих, в первую очередь солдат, следовало убивать на месте. Что, собственно, теперь и происходило.

Внезапно слева от меня, на юго-западной стороне крепости, где до сих пор раздавались редкие выстрелы, вспыхнуло пламя. Бросившись туда, я понял, что это горит центральный храм крепости. Деревянные, высушенные зноем стены и кровля мгновенно охватило огнем. Пламя взметнулось вверх сразу, высоко и мощно, почти без дыма, со странным, воющим звуком, от которого мороз прошел по коже. Я не сразу понял, в чем дело.

— Они заперлись там, — глухо сказал оказавшийся рядом казак. — Несколько десятков солдат ихних. Отказались сдаваться и сами себя подожгли!

Толпа на площади на мгновение притихла, завороженная этим чудовищным зрелищем.

И в этой тишине раздался восторженный крик Изи Шнеерсона.

Он увидел меня, стоявшего в свете гигантского пожара. Возможно, мне показалось, что в его глазах в этот момент полыхнуло безумие гениального режиссера, нашедшего свой лучший кадр. Он высоко вскинул над головой древко с желтым «знаменем Чингисхана», указывая им прямо на меня.

— Вот он! — его голос перекрыл рев пламени. — Белый Нойон! Свидетель небесного огня!

Стоявшие рядом с ним гэгэны подхватили его крик, превратив его в низкий, вибрирующий речитатив. Ближайшие монголы, обернувшись, увидели эту картину: я, в черной офицерской шинели, на фоне объятого пламенем храма, и рядом — святые люди со священным знаменем, указывающим на меня.