На этот раз Гурко даже не задумался.

— Тут, очевидно, подойдет унтер-офицер Соломенцев, — твердо сказал он.

Я вопросительно поднял бровь.

— Унтер?

— Он из-под Оренбурга, умеет говорить по-башкирски. Служил в казачьих частях, — пояснил полковник. Идеальный кандидат.

— Согласен, — кивнул я. — Разу умеет по-башкирски, то и с бурятами сможет объясниться. Это очень удачно! Ну все, основные задачи распределены. Завтра на совете просто доведете их до сведения офицеров. Еще момент — лошади. Мои офицеры не будут ездить на клячах. Организуйте закупку строевых коней, каких только можно найти в Иркутске и окрестностях. Деньги я выдам. И проследите, чтобы каждому была выдана круглая сумма на подъемные. Я хочу, чтобы они думали о службе, а не о том, где достать денег на новую амуницию. Это ясно?

— Так точно, ваше высокоблагородие, — ответил Гурко, и в его голосе я услышал уважение к командиру, который думает не только о стратегии, но и о своих людях.

— И последнее на сегодня, полковник. Нам нужен лагерь в стороне от города. Чтобы зеваки не глазели, а у наших «орлов» не было соблазна сорваться в ближайший кабак. Там и будем тренировать наших, хм, конкистадоров… И это очень срочно!

На следующий день привели группу новобранцев из тюремного замка. Пятьдесят человек — угрюмые, оборванные, бритые, со взглядами затравленных волков. Я видел, как поморщились стоявшие на крыльце офицеры.

Но тут же вперед вышли суровые, закаленные в баталиях унтера из команды Гурко. Раздались первые команды, резкие, как выстрелы.

— Ста-но-вись!

— Равняйсь! Смирно!

Хаотичная, переминающаяся с ноги на ногу толпа начала неуклюже, со скрипом, размыкаться, выстраиваясь в подобие строя.

— Топоры взять! На хозработы стаанавись!

И вся толпа вместо плаца отправилась первым делом обустраивать лагерь. Через два дня, южнее Иркутска, в широкой, защищенной от ветра низине у кромки леса, вырос целый палаточный городок. Дым, перестук топоров, ровные ряды палаток и главное — постоянно гудящий, как растревоженный улей, учебный плац. Поодаль было устроено стрельбище, откуда то и дело доносились хлесткие, рваные звуки выстрелов. Начали поступать вольнонаемные: казаки из бурят и русских, бывшие каторжане, освобожденные за отбытием срока, и прочий люд.

Я приезжал в лагерь каждый день. Картина, которую я наблюдал здесь, одновременно и ужасала, и вселяла мрачную уверенность. Унтера-ветераны гоняли бывших каторжников до седьмого пота, вбивая в них умение ходить строем, подчиняться команде и обращаться с ружьем. Крики, ругань и глухие удары стояли над плацем с утра до вечера. Людей ломали, вытравливая из них тюремную расхлябанность и индивидуализм, и лепили из этого сырого, озлобленного материала нечто новое — дерзких, толковых солдат.