Этот красавчик так убедительно говорил, бледнел от волнения и мужался, собирая волю в кулак, что я решила: хрен с тобой, подыграю. Иммерсивный театр так иммерсивный театр. Даже если нас сейчас снимают на камеру, не беда – я фотогеничная, особенно если не вполоборота, а строго анфас. В конце концов, со мной ещё никогда ничего подобного не случалось. Будет что дома мафии рассказать.

– Ладно, – сказала я. – Это вы с козырей зашли, конечно. Никогда не была чьим-то единственным шансом. Но почему вдруг именно я?

– Потому что, – торопливо ответил он, – у вас в детстве не было вымышленного друга. Это огромная редкость! Все дети хоть кого-нибудь да выдумывают. Необязательно человека. Некоторые – невидимую собаку. Или дракона. Или волшебную фею. А вы никого себе не придумали, хотя наделены богатым воображением. Даже не представляю, как это вы так.

– Да просто у меня была Машка, – объяснила я. – Сестрёнка. Близнец. Вернее, двойняшка, мы с виду не одинаковые. Но это неважно. Мы всегда были вместе, зачем кого-то ещё придумывать, и так всё отлично, полный комплект.

Сказала – и заревела. Совершенно этого от себя не ожидала. Я редко плачу. А при посторонних вообще никогда. И вдруг разревелась прямо на летней террасе бара, на глазах у гипотетической камеры и голограммы, изображающей красивого мужика.

– Простите, – растерянно сказала красивая голограмма. – Я не хотел…

Я только махнула рукой, дескать, какая разница, кто там чего хотел – не хотел, и он сразу умолк. Не торопил меня, хотя по сценарию, наверное, должен был. Сам же начал с того, что ему надо быстро. А не то исчезнет, и всё.

– Вы продолжайте, – наконец сказала я, высморкавшись в салфетку. – Рассказывайте, что там с вашим спасением. Я больше не буду реветь. Просто, ну, понимаете…

– Понимаю, – кивнул он. – Я-то сам никогда не плачу, меня Катаринка стойким придумала. Не человек, кремень. А так бы, наверное, вместе с вами поплакал. О Катаринке и вашей сестричке. И за компанию о себе. Говорят, от слёз становится легче. Это правда?

Я пожала плечами:

– Да вроде бы легче. Но только на поверхности моего существа. Не в его глубине.

– Интересно, есть ли у меня глубина существа? – задумался незнакомец. – А может, только поверхность? Или вообще ничего? Я вроде мыслю. И чувствую. Но являюсь ли я существом? Вопрос риторический, вам не надо придумывать утешения. Ясно, что со своим бытием каждый сам разбирается. Никто никому не эксперт.

Для голограммы-перформанса он был какой-то слишком уж умный. Но я не стала хвалить его вслух.

– По крайней мере, теперь понятно, почему вы в детстве никого не придумали, – наконец сказал он. – Мне фантастически повезло, что вы – вот такая и я вас встретил, когда метался по городу почти без надежды на шанс. Дело в том, что у вас до сих пор свободна вакансия. Не знаю, как лучше это назвать. Каждый человек имеет законное право на вымышленного друга. И обычно использует его ещё в раннем детстве. Вы своё не использовали. И при этом у вас очень мощное воображение. Не хуже, чем у моей Катаринки. А внутренней силы, пожалуй, ещё и побольше, чем у неё. Такие люди, как вы с Катаринкой, могут создавать не пустые фантазии, а реальных, то есть мыслящих и чувствующих существ. Правда, не материальных, ну так не в материи счастье. Я уже насмотрелся, как вы тут материально живёте, и, если честно, сам бы так не хотел.