– Вы знаете, кто это?

– Да.

Я не знала, было ли это правильным решением. Я не знала, что уже сказала мама.

Многие вопросы повторялись, я должна была следить, чтобы всегда давать одни и те же ответы и не говорить ничего такого, что могло поставить под угрозу всех нас. Постепенно удалось понять из его вопросов, что случилось с матерью. Человек, который якобы имел хорошие связи с консульством, оказался мошенником. Кто-то донес на него. Его арестовали, отвезли в гестапо. Поскольку тот человек подозревал, что донесла мать, он начал перекладывать часть вины на нее: обвинял в том, что она переправляла за границу ценные вещи. Якобы в наших ящиках, которые давно хранились на складе транспортной компании, упакованные и опечатанные для отъезда в Бразилию, находились драгоценности и деньги.

– Что в этих ящиках?

Я лихорадочно размышляла. Невозможно представить, чтобы мама действительно что-то там спрятала. Содержимое проверили и опечатали. Маловероятно, чтобы что-то ускользнуло от внимания сотрудников таможни. Они придирчиво следили, чтобы еврейские ценности не покидали страну. А если ей все-таки удалось? Возможно, она не сказала мне об этом, чтобы защитить. Неужели призналась в чем-то, о чем я ничего не знала? Я приняла решение.

– Откройте ящики и посмотрите. – Я постаралась произнести это равнодушно. – Все они находятся в транспортной компании. Откройте их.

Гестаповец молчал. По-видимому, не знал, что еще спросить, или хотел напугать меня молчанием. Он просто заставил меня сидеть, ничего не происходило. Я оглядела комнату. Остальные тоже были здесь? Куда их потом оправили?

Из комнаты вело несколько дверей. Я попыталась представить, через какую они ушли, Эгон Маркус, госпожа Мейснер и Фредди Берлинер. Гестаповец по-прежнему молчал.

Наконец посмотрел на меня. Я попыталась не отводить взгляд.

– Вы можете идти!

– Что с моей матерью? Она здесь? Могу я ее увидеть?

Гестаповец скрестил руки на груди.

– Конечно нет!

Я встала и вышла из комнаты. В коридоре ко мне подошел другой служащий. Я боялась, что он поведет меня налево вниз по коридору, глубже в здание, что, возможно, запрет меня на замок, как и маму. Даже если офицер гестапо не говорил, я знала: она там. Чувствовала. Служащий повел меня направо, в том направлении, откуда я пришла. Снова за спиной захлопнулась решетка, но на этот раз я стояла по другую сторону ворот. И подумала, что впервые в жизни вижу небо.

Брат ждал меня. Я вышла из дома в первой половине дня, а сейчас вечер. Госпожа Мейснер находилась дома уже несколько часов. Ральф открыл дверь. Он снова плакал. К вечеру у него исчезла всякая надежда. Брат был уверен, что я никогда не вернусь, как и наша мать.