— Да, — кивнула Анфиса, наливая в кружку янтарный напиток. — Чаю?

— Нет, спасибо, — отрезала княжна. — Давай сразу к делу. Что тебе нужно от меня?

Анфиса сделала глоток, наблюдая за гостьей. Ярослава держалась как на парадном построении — ни единой трещины в броне. Но эмоции, которые она излучала, говорили другое. Под внешним спокойствием бушевала буря.

— Просто поговорить, — прозаично ответила Анфиса. — Честно. Я не буду вас судить, что бы вы ни сказали. Мне просто нужно понять, что у вас внутри. Что мешает.

Княжна усмехнулась — коротко, без тепла:

— Ты знаешь, кто я? Что я делала последние десять лет?

— Знаю, — кивнула Анфиса. — Вы командуете известной ратной компанией. Защищаете Угрюм. Боретесь с Бездушными.

— И живу местью, — добавила Ярослава жёстко, — менталистка почувствовала, как княжна борется сама с собой, заставляя голос звучать твёрдо. — Вот что ты хотела услышать? Что все эти десять лет я думала только об одном — как прирезать человека, который убил моего отца.

Она произнесла это вызывающе, словно ожидая шока или осуждения, но Анфиса только кивнула:

— Павел Шереметьев. Министр финансов, который предал вашего отца, — эта информация бурлила на самой поверхности чужого разума.

Ярослава вздрогнула — едва заметно, но менталистка почувствовала, как что-то колыхнулось внутри княжны при звуке этого имени.

— Ты знаешь историю, — констатировала аристократка, и в её голосе прорезалась горечь.

— Знаю, — мягко подтвердила Анфиса. — Ваш отец был предан и убит, когда вам было шестнадцать. Вы с матерью бежали. Мать умерла через год. Вы остались одна.

Княжна молчала, сжав губы в тонкую линию. Анфиса чувствовала, как внутри неё поднимается волна боли — старой, выжженной временем, но не исчезнувшей.

— Расскажите о том дне, — тихо попросила менталистка. — О дне, когда погиб отец.

— Зачем⁈ — резко спросила Ярослава. — Зачем опять это пережёвывать? Это в прошлом. Это не имеет значения.

— Имеет, — возразила Анфиса. — Это то, что не даёт вам покоя. Я чувствую.

Княжна смотрела на неё долго, и Анфиса видела, как внутренняя борьба отражается в её глазах. Желание держать контроль боролось с осознанием, что без честности она не сможет двигаться дальше.

— Я пришла предупредить его, — наконец произнесла Засекина, и голос её стал тише. — Услышала, как двое слуг шептались о заговоре. Побежала в тронный зал. Но опоздала. Безнадёжно опоздала…

Она замолчала, глядя в окно. Анфиса ждала.

— Когда я вошла, там уже шёл бой, — продолжила княжна. — Отец сражался. Вокруг него — двенадцать предателей из его же людей, включая гвардейцев. Павел Шереметьев командовал ими. Я хотела… хотела броситься на помощь. Но поняла, что только помешаю. Отец был сильнейшим аэромантом в княжестве. Если бы я вмешалась, он отвлёкся бы на меня. И я… я спряталась за колонной.