Голос её дрогнул на последних словах. Менталистка почувствовала, как волна стыда накрыла княжну — густая, удушающая.

— Я смотрела, как он дерётся, — продолжала Ярослава, и слова сыпались быстрее, словно прорвалась дамба. — Он убил пятерых. Ранил троих. Но их было слишком много. А потом… потом Шереметьев скользнул сзади. Отец не видел его. Был занят двумя нападавшими спереди. И Шереметьев… он вонзил аркалиевый кинжал ему в спину.

Руки княжны сжались в кулаки на коленях, костяшки побелели.

— Я видела, как отец упал на колени, — прошептала она. — Видела, как тот ублюдок наклонился к нему и что-то сказал. Отец посмотрел на него… и засмеялся. Знаешь, что я запомнила больше всего? — прошептала Ярослава. — Не кровь. Не крики. А то, как он смеялся. У отца всегда был такой смех… громкий, раскатистый. Он смеялся так, когда я была маленькой и однажды измазала его камзол чернилами. Или когда проигрывал мне в шахматы. Такой… живой, заразительный смех…

Она сжала руками виски, словно пыталась остановить воспоминание.

— И в последний момент своей жизни он засмеялся точно так же. Как будто говорил: ты меня убил, гнида, но не сломал. Я до сих пор слышу этот смех. Почти каждую ночь.

Слёзы выступили на глазах Ярославы, но она яростно моргнула, не давая им упасть.

— И всё это время я стояла за колонной, — выдохнула она. — Просто смотрела, как убивают моего отца. Бесполезная! Бесполезная!! — её голос сорвался на последнем слове.

Ярослава зажала рот ладонью, словно пытаясь запихнуть слова обратно. Плечи напряглись, вены на шее набухли, как канаты — она пыталась не расплакаться. Не здесь. Не перед кем-то ещё.

Анфиса со стопроцентной уверенностью ощутила, что если бы её не было в этой комнате, Засекина дважды ударила бы себя наотмашь по лицу, зло, с силой, так, чтобы наверняка остался синяк. Менталистка встала и подошла к собеседнице, опустилась на корточки перед креслом.

— Ярослава, — сказала она тихо, — посмотрите на меня.

Княжна перевела на неё взгляд — в серо-голубых глазах плескалась боль.

— Вы ничего не могли сделать, — произнесла Анфиса. — Вы же сами поняли — если бросились бы помогать, только отвлекли бы отца. Вы всё правильно сделали.

— Правильно? — горько усмехнулась Ярослава. — Он умер. Как это может быть правильным?

— Потому что вы выжили, — ответила Анфиса. — Как думаете, если бы вашего отца спросили, чего он хочет: чтобы вы бились рядом с ним и погибли вместе или спрятались и спаслись, что он выбрал бы? Не нужно отвечать мне, ответьте себе.

Красноречивая тишина повисла в помещении.