Двое солдат, провалившихся в первый разверзшийся проём, разбились насмерть — не успели среагировать. Ещё трое застрелены товарищами в момент помрачения, прежде чем офицеры успели вмешаться. Несколько раненых — переломы, ушибы от обвалившихся камней. Но из двенадцати сотен бойцов, вошедших в Гаврилов Посад, живыми и боеспособными оставались почти все.

Кощей ожидал резню — получил железную стену.

Полковник Огнев выбрался из-под обломков рухнувшего перекрытия, отряхивая пыль с волос. Его морщинистое лицо с резкими чертами было бледным, но глаза — холодные, расчётливые — уже оценивали обстановку.

— Доложить потери! — крикнул он ближайшему сержанту.

Маяк продолжал петь свою хрустальную песню, и под её звуки город корчился от боли — медленно, мучительно, теряя власть над собственными камнями.

* * *

Двумя днями ранее

Всё тщательно обдумав, я собрал командиров в шатре у стен осаждённого Гаврилова Посада. Огнев, Черкасский, Веремеев, Молчанов, Федот, Игнатий, Ярослава, Василиса — все смотрели на меня с разной степенью недоверия, когда я объявил своё решение.

— Я принимаю предложение Кощея.

Огнев вскинулся первым. Тридцать лет службы сделали полковника осторожным до паранойи, и сейчас его седые усы топорщились от возмущения.

— Ваша Светлость, это приглашение на собственные похороны. Красиво упакованное, но суть от этого не меняется.

Тимур Черкасский молчал, но его холодные расчётливые глаза говорили достаточно — он тоже считал это безумием. Ярослава смотрела на меня прямо, и в её взгляде читался немой вопрос: «Ты уверен?»

Я дал им выговориться. Каждый аргумент был разумен, каждое возражение — обоснованно. Они видели ловушку и не понимали, почему я намерен в неё войти.

Но я видел картину шире.

Продолжать осаду? Измор работает в обе стороны. Моей армии нужны припасы, еда, боеприпасы — всё это везут издалека по дорогам, которые Кощей может перерезать в любой момент. А сам он сидит в логове, где способен держаться месяцами, если не годами. Кто истощится первым — вопрос риторический.

И это не считая ментальных атак. Менчаково показало со всей жестокостью — даже на расстоянии Чернышёв достаёт нас своим мороком. Каждую ночь мы бы теряли людей, несмотря на всю ментальную защиту. Не в бою — от рук собственных товарищей, обезумевших под воздействием иллюзий. Чем дольше стоим под стенами, тем больше солдат сойдёт с ума или погибнет, так и не увидев врага.

А ещё — мораль. Я видел это в глазах бойцов: усталость от бездействия, от постоянного ожидания удара, который никак не приходит. Ночные кошмары, голоса мёртвых родственников, шёпот в темноте — всё это подтачивало дух армии вернее любого штурма. Солдаты хотели драться. Хотели врага, которого можно убить, а не тени, от которых нельзя защититься. Решительный бой лучше медленного гниения под стенами.