Артём Генадьев стоял в третьем ряду. Худой, остроскулый, с тем же не по-детски серьёзным взглядом, который я запомнил из зала суда.

Я остановился перед строем. Две тысячи пар глаз смотрели на меня — настороженно, выжидающе. Дети, которых слишком часто обманывали взрослые.

— Сердцеед мёртв, — сказал я просто. — Крот мёртв. Директор приюта мёртв. Все, кто вас обижал — либо в земле, либо на каторге до конца своих дней.

Кто-то в задних рядах шумно выдохнул. Кто-то шмыгнул носом.

— Я не стану произносить красивых речей, — продолжил я, — поэтому скажу коротко. Вы теперь мои люди. А своих я не бросаю.

Артём стоял в третьем ряду, вытянувшись по стойке смирно. Одиннадцатилетний мальчишка с острыми скулами и взглядом, в котором было слишком мало детского. Он смотрел на меня — не с восторгом, не с благоговением. С чем-то более ценным. С доверием человека, который наконец-то поверил, что обещания могут выполняться.

Какой-то предмет привлёк моё внимание. В его руке была зажата короткая деревянная палочка, отполированная от частого использования. Оружие уличного ребёнка, привыкшего постоянно драться за свою жизнь.

Артём смотрел на меня долго — почти минуту. Потом его пальцы разжались, и самодельный кастет упал на землю.

Ему больше не нужно было оружие в кармане на случай, если придут плохие люди. Он мог позволить себе быть просто мальчишкой.

Я уже собирался отдать команду «разойтись», когда в первых рядах произошло движение.

Маленькая фигурка — мальчишка лет семи, не больше — выскользнул из строя и побежал ко мне. Кадеты расступились, слишком ошеломлённые, чтобы его остановить. Инструктор Цаплин дёрнулся было, но замер на полушаге.

Мальчик подбежал и обхватил меня за ногу, прижавшись всем телом. Маленькие руки вцепились в ткань брюк с силой, которой не ожидаешь от ребёнка, худого как воробей.

Я узнал его. Кирилл Сергеев. Тот самый, что в первый день спрашивал, будут ли их кормить каждый день. Тот, что вечером подошёл поблагодарить и пообещал стать солдатом.

На плацу стояла мёртвая тишина. Две тысячи кадетов, десяток инструкторов, директор корпуса — все замерли, глядя на нас.

Я не знал, что делать.

За две жизни я убил больше людей, чем мог сосчитать. Командовал армиями. Покорял королевства. Смотрел в глаза древним сущностям из иных миров. Но в данную секунду я понятия не имел, что делать с ребёнком, вцепившимся в меня с отчаянным доверием.

Мальчик что-то бормотал — так тихо, что я едва расслышал:

— Спасибо… спасибо, что они больше не придут…

Мгновение я стоял неподвижно. Что-то сжалось в груди. Что-то, что я считал давно умершим вместе с прежней жизнью. Горло сдавило, словно удавкой, а затем сделал единственное, что пришло в голову. Медленно опустил руку и положил её на стриженую голову мальчика.