Она примет решение позже. А пока — ещё один бокал шампанского и ещё один отвергнутый претендент.

* * *

Пальцы Ярославы похолодели. Она почувствовала это отчётливо — как кровь отхлынула от кончиков, как участился пульс, как по позвоночнику пробежала предательская дрожь. Десять лет. Десять проклятых лет она ждала этой встречи, готовилась к ней, представляла, как посмотрит в глаза убийце своего отца. В кошмарах Шереметьев всегда являлся чудовищем — огромным, демоническим, источающим тьму. Тем самым, из-за которого шестнадцатилетняя Ярослава пряталась за колонной, кусая кулак до крови, — не от страха за себя, а понимая, что любой звук отвлечёт отца и погубит его вернее любого клинка.

А сейчас перед ней стоял… просто человек. Высокий, поджарый, с холёными руками и ледяными глазами. Обычный человек из плоти и крови, который умрёт так же легко, как любой другой, если вонзить ему в горло острый осколок.

Ярослава посмотрела на бокал в своей руке. Хрупкое стекло, тонкая ножка. Один резкий удар о колонну — и в её ладони окажется идеальное оружие. Она успеет. Два шага, удар в яремную вену. Противник просто не успеет среагировать, выставив магический барьер. Кровь хлынет на белоснежную рубашку, и десять лет ожидания наконец-то закончатся.

Но вместе с этим закончится и всё остальное. «Северные Волки», которых она собирала по одному из таких же «выброшенных», как она сама. Люди, которые поверили в неё. Прохор, который…

«Ненависть — это цепь. Ты решаешь, кто её держит».

Слова Анфисы всплыли в памяти так отчётливо, словно менталистка стояла рядом и шептала их на ухо. Тогда, в кабинете угрюмской лечебницы, Ярослава впервые за годы позволила себе заплакать. Призналась, что боится стать чудовищем, как Степан Дроздов, который тоже жил местью и в итоге превратился в то, с чем боролся.

Шереметьев не стоил того, чтобы она становилась чудовищем. Не стоил «Северных Волков». Не стоил Прохора. Она убьёт его позже, не разрушив репутацию того, кого любит.

Княжна медленно выпрямила спину. Расправила плечи. Подняла подбородок так, как её учила мать — с достоинством, которое не нужно доказывать. Серо-голубые глаза встретились с прозрачно-серыми, и Ярослава с удивлением обнаружила, что страх исчез. Остался только холод.

— Князь Шереметьев, — произнесла она ровным голосом. — Вижу, годы не добавили вам ни чести, ни ума. Впрочем, откуда бы им взяться.

И отвернулась. Не ушла — просто отвернулась, как от чего-то неинтересного. Как от назойливой мухи, не стоящей внимания. Демонстративно подняла бокал к губам, делая глоток шампанского.