— Нет? — Платонов приподнял бровь и его голос изменился. Стал глубже, тяжелее — словно каждое слово отливали из металла. —Тогда п-шёл прочь!

Это не было просьбой. Не было даже приказом в обычном понимании. Ярослава почувствовала, как воздух вокруг сгустился, как по коже пробежали мурашки — древняя, первобытная сила скользнула по залу, заставив ближайших гостей отшатнуться.

Лицо её кровного врага исказилось. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Ноги сами понесли его прочь — один шаг, другой, третий. Узурпатор развернулся и зашагал к дальней стене, расталкивая собственную свиту. Его спина была неестественно прямой, но княжна видела, как подрагивают плечи, как он борется с чужой волей, впечатанной в каждую клетку тела.

— Что касается так называемой награды за голову княжны Засекиной… — Прохор повысил голос, чтобы слышал весь зал, — … пусть каждый охотник за лёгкими деньгами запомнит: Ярослава Фёдоровна находится под защитой Владимирского княжества. Любой, кто посмеет поднять на неё руку, будет иметь дело со мной лично. А я, в отличие от некоторых, свои обещания выполняю.

Ярослава смотрела вслед своему врагу, а потом перевела взгляд на Прохора.

Десять лет. Десять лет она была одна. Сама строила карьеру, сама собирала отряд, сама сражалась за каждый глоток воздуха в мире, который отнял у неё всё. Никто никогда не вставал за неё вот так — открыто, перед сотнями свидетелей, рискуя нажить смертельного врага ради её чести.

Прохор повернулся к ней. В его глазах читался немой вопрос — всё в порядке?

Ярослава почувствовала, как горло сжал комок. Как защипало в глазах — и она яростно заставила себя не моргать, не дай боги хоть одна слезинка скатится по щеке здесь, перед всеми этими людьми.

— Спасибо, — произнесла она тихо, так, чтобы слышал только он.

Платонов едва заметно кивнул. Потом протянул ей руку — просто, без лишних слов.

И Ярослава взяла её, чувствуя, как внутри разливается тепло. Странное, непривычное тепло, от которого хотелось одновременно смеяться и плакать.

Вот он какой, оказывается. Вот почему она полюбила его — этого невозможного человека, который говорит с князьями как с провинившимися псами и не боится никого и ничего.

«Ненависть — это цепь», — снова прошелестел в памяти голос Анфисы.

Но любовь, — подумала Ярослава, сжимая тёплую ладонь Прохора, — это крылья.

* * *

Коридоры Большого Кремлёвского дворца тонули в полумраке. Василиса шла одна, и стук её каблуков по мраморному полу казался непозволительно громким в этой тишине. Записка жгла карман платья — острый, уверенный почерк без подписи.