Перед отправкой группы я предупредил его: Ульяна провела в плену пятнадцать лет. Она может не узнать отца. Может не хотеть уходить — я встречал такое, когда разум жертвы находил извращённое утешение в привычном кошмаре. Может быть сломлена настолько, что от прежней девушки осталась лишь оболочка. Добромыслов должен был быть готов к любому исходу.

Он кивал тогда, соглашался, благодарил за честность. Но сейчас, когда грузовик остановился и задний борт с лязгом опустился, купец подался вперёд, впиваясь взглядом в темноту кузова.

Первым спрыгнул Федот. Командир выглядел измотанным — грязная форма, запёкшаяся кровь на рукаве, тёмные круги под глазами. Он подошёл ко мне и вытянулся, готовый к разносу.

— Князь, — произнёс он глухо, — вина за арест наших людей лежит на мне. Я санкционировал отправку той группы в Астрахань.

— Ты сделал то, что должен был сделать, — ответил я ровно. — Это решение спасло жизни Тимуру и Матвею. Я не собираюсь наказывать человека за то, что он выбрал жизни товарищей вместо удобной осторожности.

Федот моргнул, явно не ожидавший такой реакции.

— Но ребята…

— Я верну их. Всех до единого.

Из кузова начали выбираться освобождённые пленники, которых Гильдия годами держала в клетках, выкачивая из них магию для своих Реликтов.

Добромыслов стоял неподвижно, как каменное изваяние, вглядываясь в каждое лицо.

А потом из кузова показалась худая женщина лет тридцати пяти. Боец помог ей спуститься, придерживая за локоть. Спутанные волосы, движения осторожные, как у человека, привыкшего к побоям и крикам. Но глаза — серо-голубые, яркие, живые — эти глаза не были глазами сломленного человека.

— Ульяша… — выдохнул Добромыслов.

Женщина замерла, услышав голос. Встретилась с ним глазами.

Они смотрели друг на друга через несколько метров городской улицы. Пятнадцать лет — огромная пропасть. Роман Ильич изменился: поседел полностью, погрузнел, согнулся под тяжестью возраста и горя. Из бедного купца третьей гильдии превратился в состоятельного торговца, но потерял что-то неуловимое в процессе — лёгкость, возможно, или надежду. Ульяна изменилась ещё сильнее: из девятнадцатилетней девушки превратилась во взрослую женщину, которую годы плена вытесали резко и безжалостно.

Но они узнали друг друга. Сразу, без колебаний.

— Папочка… — голос Ульяны сломался на втором слоге.

Добромыслов бросился к ней, роняя трость. Обхватил руками, прижал к себе — крепко, отчаянно, как человек, который боится, что всё это исчезнет, стоит только разжать объятия.

— Доченька, — прошептал он, уткнувшись лицом в её спутанные волосы. — Доченька моя.