Рядом со мной, пригнувшись, стояли Гаврила и Евсей, их руки лежали на рукоятях оружия. Федот Бабурин, командир гвардейцев, присел на корточки у входа, его обветренное лицо не выражало никаких эмоций.

Ярослава хотела быть рядом, но я попросил её подождать снаружи. Некоторые вещи женщинам видеть не стоит.

— Времени у нас нет, — произнёс я ровным голосом, хотя каждое слово давалось с усилием. — Поэтому буду краток. Сейчас ваши жизни не стоят для меня ничего. Я могу забрать их так же легко, как вы забирали жизни у своих жертв.

Неклюдов судорожно сглотнул. Долгорукова вздрогнула, словно очнувшись от транса.

— По правде сказать, — продолжил я, наклоняясь вперёд, — за то, что вы натворили, вам следовало бы умирать на дыбе с раскалённой кочергой во рту. Дети, которых вы заставили пройти через ад. Люди, над которыми экспериментировали. Семьи, которые разрушали.

Я сделал паузу, давая словам впитаться.

— Ваш единственный шанс купить себе жизни — стать полезными для меня прямо сейчас. Тот, кто расскажет, где находятся дети из московского приюта, сохранит здоровье. Остальные испытают такую боль, что будут молить о смерти.

Одоевский побледнел, но сжал губы в тонкую линию. Неклюдов затрясся сильнее, его очки съехали на кончик носа. Долгорукова покрылась испариной, её дыхание стало частым и поверхностным.

Я кивнул Федоту.

Командир гвардейцев шагнул к Одоевскому без единого слова, вытащил нож и схватил его за левую руку. Тот дёрнулся, пытаясь вырваться, но Евсей прижал его к полу. Федот методично зафиксировал указательный палец и одним точным движением поддел ноготь лезвием, срывая его.

Крик, вырвавшийся из горла одного из лидеров Гильдии, был нечеловеческим. Тонкий, пронзительный визг, от которого заложило уши. Кровь брызнула на грязный пол кузова.

Неклюдов зажмурился и отвернулся, его тело сотрясала крупная дрожь. Долгорукова натурально позеленела.

— П-пожалуйста! — выдавила она, заикаясь. — М-мы можем договориться…

Я перевёл взгляд на Неклюдова.

— У тебя есть брат, — произнёс я ровно. — Денис. Если ты не начнёшь говорить прямо сейчас, следующим с ножом познакомится он.

Очкарик побелел. Его рот открылся и закрылся, как у выброшенной на берег рыбы. Угрозы ему самому он ещё как-то держал, но мысль о брате сломала его окончательно.

— Н-не надо! — Неклюдов повернулся ко мне, по его щекам текли слёзы. — Я скажу! Я всё скажу!

Федот замер, не выпуская руку Одоевского. Тот всхлипывал, прижимая окровавленную кисть к груди.

Я смотрел на них троих и чувствовал только холодное презрение. Сломались, как сухие ветки, после первой же боли. Не враги — ничтожества. Эти животные годами решали судьбы сотен людей, а сами оказались не способны вынести и малой доли того, что причиняли другим. Для них жизни детей, обитателей долговых тюрем и прочих жертв ничего не стоили — и теперь они сами оказались в положении своих жертв. Их жизни тоже ничего не стоили.