Я шёл по утоптанной дорожке между домами, и Захар едва поспевал за мной, листая на ходу какие-то бумаги. Утренний воздух пах дымом из печных труб, навозом и прелой землёй — запахи деревни, которые не спутаешь ни с чем.

Избы стояли ровными рядами — геоманты при переносе разместили их аккуратнее, чем они стояли на старых местах. Система каменных желобов, придуманная ещё прошлой весной, позволяла перемещать целые дома: брёвна скользили по гладким полукруглым каналам под действием собственного веса, а на ровных участках помогали гидроманты, покрывая желоба льдом. Технология работала исправно — вот только людям от этого было не легче.

Бабка Агафья ждала меня у калитки, словно знала о визите заранее. Знахарка и травница, она жила в Угрюмихе ещё до моего появления и помнила деревню, когда та умещалась в полтора десятка дворов.

— Здравствуй, батюшка-воевода, — старуха поклонилась, но без подобострастия. — Заходи, чаем угощу.

— Как устроилась, Агафья Тимофеевна? — спросил я, оглядывая её избу.

Дом выглядел крепким — три месяца на новом месте не повредили ни стенам, ни крыше. Во дворе копошились куры, у сарая лениво жевала сено коза.

— Грех жаловаться, — ответила старуха, но тон её говорил об обратном. — Я, батюшка, пятьдесят лет в избе прожила, помирать в ней и буду. Какие квартиры? Там же ни курей завести, ни огород вскопать. Куда мне эти каменные клетки?

Я понимал её. Для потомственного крестьянина, всю жизнь прожившего на земле, квартира в многоэтажном доме — всё равно что клетка для вольной птицы. Пусть тёплая, с водопроводом и канализацией, но клетка.

— Однако… — Агафья помедлила, подбирая слова, — не всё ладно, воевода. Ты уж не серчай, что старуха брюзжит, но скажу как есть.

— Говори.

— Участки нам нарезали по три сотки. А обещали-то пять. Мне-то хватает, я одна, но Ивашиным куда три сотки? У них семья в восемь душ, скотины — корова, три козы, свиньи. Где им развернуться?

Захар нахмурился, зашуршал бумагами.

— Земля тут хуже, — продолжала старуха. — У оврага, глина одна. В центре-то, где мы раньше жили, чернозём был — хоть кол воткни, прорастёт. А тут… — она махнула рукой. — И колодец один на двадцать дворов. С утра очередь, как за хлебом в голодный год.

— А компенсация? — спросил я. — Вам же выплачивали за неудобства.

— Десять рублей, — Агафья хмыкнула. — Это за дом, который мой дед ставил? За землю, которую три поколения обрабатывали?

Формально она была неправа. Дом перенесли целиком, земля в центре никогда не принадлежала жителям — просто они на ней жили, самовольно создав деревню в Пограничье, а десять рублей являлось рыночной ценой новой избы. Но я понимал, что формальная правота здесь ничего не значит. Для Агафьи и таких, как она, земля, на которой жили их предки, была чем-то большим, чем участок в кадастровом реестре.