— А Гальчин? — я откинулся в кресле, скрестив руки на груди.

— У Семёна два решающих преимущества, — Крылов подался вперёд. — Первое — абсолютная честность. Мой Талант не зафиксировал у него ни единой лжи за всё время проверки. Ни единой, Прохор Игнатьевич. Нельзя ставить во главе борьбы с казнокрадами человека, который сам способен пойти на компромисс. Гальчин на это не пойдёт, потому что ему подобное физически чуждо.

Я кивнул. Знал по собственному опыту, насколько редко встречается это качество.

— Второе — прежний опыт судебного писаря. Семён знает, как должны выглядеть правильные документы, и безошибочно вычленяет подделки. Подставные контракты, завышенные сметы, фиктивные закупки, липовые акты приёмки — вся эта дрянь проходит именно через бумаги, и он читает их так, как я читаю лица подозреваемых.

Объяснение было исчерпывающим. Крылов выстроил оптимальную структуру: Гальчин руководит, опираясь на честность и юридическую грамотность; Митрофан ведёт следственную работу, применяя феноменальную память; Кондратий обеспечивает силовую составляющую при арестах.

— Согласен, — ответил я. — Отправляй своих соколов. Пусть покажут, чему научились.

Наутро, оставив Тимура с частью сопровождающей группы в костромском дворце обживать новые владения и знакомиться с местной администрацией, я погрузился в машину и вместе с гвардейцами взял курс на юг. Впереди ждал Муром — следующая точка на маршруте, где требовалось моё личное присутствие.

* * *

Екатерина Терехова ждала этого визита. Не знала, когда именно — в подвешенном состоянии, в котором она провела последнюю неделю, время теряло привычную структуру. Однако сам факт визита был неизбежен, точно восход солнца. Победитель всегда приходит решать судьбу побеждённых, и Платонов, сколь бы благороден он ни был, не являлся исключением.

Кабинет, выделенный ей на втором этаже дворца, ещё хранил следы прежней жизни: массивный письменный стол орехового дерева, шкаф с книгами по муромской истории, портрет матери в овальной раме над камином. Дворцовая прислуга обращалась с ней подчёркнуто вежливо, охрана у двери не мешала перемещаться по дворцу, и всё же княжна не питала иллюзий относительно своего положения. Клетка оставалась клеткой, даже если прутья покрыты позолотой, а дно выстелено бархатом.

Платонов вошёл без стука, коротко кивнув и сев в кресло напротив неё, словно это был его кабинет, а не её. Впрочем, формально так оно и было. Дворец принадлежал ему по праву завоевания. За дверью остался кто-то ещё; Екатерина уловила тяжёлые шаги и запах дыма, прежде чем створка закрылась.