Последним поднялся Буйносов. Генерал принял грамоту спокойно, как принимают заслуженную награду, без суеты, без показного смирения. Я сделал ему знак задержаться и повернулся к Федоту. Телохранитель протянул мне длинный свёрток из промасленной кожи.

Я развернул его. Клинок из Солнечной бронзы полыхнул на солнце золотисто-оранжевым огнём, и по толпе прокатился вздох. Поверхность лезвия переливалась оттенками живого пламени, тёплого даже на вид.

— Трофейный меч Костромского князя Щербатова, — произнёс я, вкладывая клинок в руки генерала. — Побеждённого в генеральном сражении, которое вы выиграли. Носите с честью.

Буйносов-Ростовский принял оружие обеими руками, поднял его перед собой, рассматривая клинок с профессиональным прищуром. Потом посмотрел на меня и коротко склонил голову.

Традиция крепла. Огнев получил меч Кощея из Теневого тарселита после Гаврилова Посада. Теперь Буйносов — клинок поверженного князя. Трофейное оружие в руках нового дворянина — символ, который невозможно не прочесть: старая знать теряет мечи, новая — получает.

Я спустился с помоста. Ярослава встретила меня у подножия, чуть прищурившись.

— Специально так придумал? — тихо спросила она.

— Символы работают лучше слов, — ответил я.

Толпа уже обступала новых дворян. Солдаты тянули руки, хлопали по плечам, кто-то кричал здравицу. Я видел лица в толпе — не только радость, но и расчёт. Молодые офицеры смотрели на Буйносова с его Реликтовым мечом и прикидывали собственные шансы.

Простолюдины ликовали громче всех — мастеровые, лавочники, подёнщики[1], крестьяне из окрестных деревень. Для них четверо офицеров на помосте были не абстрактными героями, а живым доказательством: при новом князе возможность возвыситься открыта для любого, кто готов её заслужить. Молодая женщина в простом платке подняла на руки ребёнка, показывая на Буйносова с мечом, и что-то горячо зашептала ему на ухо. Я не слышал слов, но догадывался: «Смотри, сынок, ты тоже можешь таким стать».

Именно этого я и добивался: пусть люди видят, что верность и доблесть вознаграждаются, что есть путь наверх, не зависящий от древности фамилии.

Среди дворян картина была пестрее. Те, кто воевал, а таких набралось немало среди бояр, аплодировали искренне, с пониманием людей, знающих цену чужой храбрости. Зато несколько представителей старых родов, чьи предки получили свои титулы при князьях, которых уже никто не помнил, стояли с каменными лицами. Один из них, грузный боярин с проплешиной на темечке, процедил что-то соседу, не разжимая губ. Тот кисло кивнул. Я знал, о чём они думают: каждый новый служилый дворянин обесценивает их собственную знатность, превращая право крови из исключительной привилегии в одну из двух дорог к статусу. Их недовольство меня не занимало — пусть привыкают или уезжают.