Безбородко проводил жену взглядом и повернулся обратно к зеркалу. Отражение смотрело на него с выражением человека, готового к бою. Между ними теперь стоял холод, ощутимый, как зимний сквозняк из-под двери. Степан одёрнул пиджак и пошёл встречать гостей.

* * *

До Москвы я добрался к ночи. КПП пропустили мой кортеж без задержки, идентификационные артефакты отработали штатно, считав постоянные пропуска, полученные мной ещё во время прошлого визита, и уже через двадцать минут после пересечения внешнего периметра Муромец остановился у парадного крыльца Большого Кремлёвского дворца.

Я приехал без приглашения и без предупреждения. Позвонил ещё в дороге, коротко обозначил тему, попросил аудиенцию. Секретарь перезвонил через четверть часа: «Князь примет вас в семь». Никакого ожидания в Голубой гостиной среди мелкопоместных просителей, никакого марша через анфиладу приёмных залов. Прямой проход в личный кабинет. Для человека, заехавшего с порога, это было красноречивее любых слов.

Дмитрий Валерьянович встретил меня стоя, у высокого окна с видом на вечернюю Москву. Широкоплечий, с тёмными волосами, тронутыми ранней сединой на висках, и резкими чертами лица. Одет он был почти неформально — в простую белую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Рукопожатие оказалось крепким, деловым.

— Прохор Игнатьевич, рад вас видеть, — произнёс князь, указывая на кресло напротив массивного письменного стола. — Чай? Кофе?

— Чай, благодарю, — я сел, оглядывая знакомый интерьер — ничего не изменилось с последнего визита.

Прислуга принесла поднос. Голицын налил себе кофе и сел напротив, закинув ногу на ногу. Несколько минут мы посвятили тому, что дипломаты называют «разговором о погоде».

— Как Мирон? — спросил я.

Московский князь чуть помедлил, прежде чем ответить.

— Лучше, — он отпил из чашки. — Кошмары стали реже. Целители говорят, дети восстанавливаются быстрее взрослых, но иногда я захожу к нему ночью и вижу, что он спит с ночником. Раньше такого не было.

Я кивнул. Маленький мальчик, похищенный прямо на прогулке, перенесённый в чужое княжество и запертый в подвале. Такое не проходит бесследно. Голицын знал, что я вернул ему сына, и эта нить связывала нас прочнее любого договора.

— У Василисы всё хорошо, — продолжил я. — Она в Угрюме, занята академией. Если честно, я её вижу реже, чем Сигурда.

Князь усмехнулся, разгладив складку на манжете.

— Шведский принц, как я слышал, прижился у вас основательно. Василиса пишет мне раз в неделю, и в каждом сообщении его имя появляется не менее трёх раз.

— Достойный человек, — ответил я. — Честный, без гнили. Что редкость среди аристократов его уровня.