Мысль об Информационном приказе зацепилась за другую. Я отвернулся от маговизора и посмотрел в окно, где тёплый майский дождь чертил косые полосы по стеклу.

После того как Бастион заработал, Суворин стал моим вассалом, а число подконтрольных территорий перевалило за полдюжины, стало очевидно, что одной разведкой Коршунова и личными договорённостями с медиамагнатом не обойтись. Мне требовался человек, который возьмёт на себя всё направление работы с информацией: задаст государственную линию, определит, какие темы раскручивать, какие придержать; скоординирует газеты, каналы, блогеров и агитаторов; выстроит картину мира, которую мои подданные увидят, прочитают и примут за свою.

Набралось четыре кандидата с регалиями на бумаге, ещё двоих порекомендовал сам Суворин. Я провёл с каждым от получаса до часа.

Первым пришёл бывший начальник отдела цензуры из Ворожнеского княжества, тучный мужчина с потными ладонями и привычкой говорить шёпотом. Он двадцать минут объяснял мне, как эффективно «перекрывать нежелательные информационные потоки» и «фильтровать деструктивный контент», пока я не понял, что весь его опыт сводится к вычёркиванию неугодных статей и запугиванию редакторов. На вопрос, как он собирается продвигать нужные идеи, цензор растерялся и предложил «издать указ об обязательном патриотическом воспитании».

Вторым был бывший секретарь Боярской думы Тамбова, сухопарый педант, который принёс с собой папку из сорока страниц с «Проектом регламента информационной деятельности». Регламент предусматривал создание семнадцати комитетов, трёх наблюдательных советов и ежеквартальную аттестацию всех журналистов княжества. На вопрос, читал ли он хоть одну газету за последний месяц, секретарь ответил, что газеты — это «низкий жанр, впрочем, как и беллетристика», а «настоящая литература пишется годами и должна хорошенько отлежаться».

Третий, бывший театральный режиссёр из Ярославля, оказался обаятельным болтуном, который полчаса рассказывал мне о силе драматургии и влиянии на умы, а когда я попросил его сформулировать три ключевых послания для крестьянской аудитории, надолго замолчал, после чего предложил «поставить пьесу о величии русского духа» и тут же озвучил бюджет в сто тысяч рублей.

Четвёртым, пятым и шестым кандидатами я заниматься не стал, потому что на собеседование пришла женщина, которую никто не приглашал.

Савва Михайлович доложил, что в приёмной ожидает некая боярыня Ягужинская, настаивающая на встрече. Фамилия показалась знакомой. Я пригласил её войти.

В кабинет вошла высокая худая женщина лет тридцати пяти с преждевременной сединой в тёмных вьющихся волосах и лицом, на котором красота боролась с усталостью и проигрывала. Полные губы, глубокие морщины вокруг глаз, резко очерченные скулы с родинкой на щеке. Спину она держала так прямо, словно её привязали к доске, и я понял, что это не гордость, а привычка не показывать слабость людям, которые научили её, чем заканчивается слабость.