— Вот именно поэтому, — ответил Оболенский. — Дюваль — звезда. Он независим. Он капризен. Его слава — это его слава. А этот мальчик… он полностью зависит от меня. Он — мой личный инструмент. Его гений будет служить моим целям, а не только своему кошельку. Я создам ему имя. И он будет обязан этим именем мне. Но чтобы правильно использовать инструмент, я должен понимать, как он устроен. И чего от него ждать.

Архимандрит Феофилакт слушал племянника, его тонкие пальцы мерно перебирали черные костяшки четок. Его лицо оставалось бесстрастным. Он не спешил с выводами. Он, как искусный следователь, начал поочередно выдвигать и отбрасывать версии, наблюдая за реакцией князя.

— Возможно, все просто, Петр, — сказал он наконец. — Ты ищешь тайну там, где ее нет. Мальчик мог быть незаконнорожденным сыном какого-нибудь опального иностранного мастера. Француза, бежавшего от революции, или немца-инженера. Тот мог тайно обучать его, передавая свои секреты, а потом умер. А мальчик теперь просто скрывает свое происхождение, чтобы не навлечь на себя гнев властей.

Оболенский покачал головой.

— Я проверял. Первым делом. Поднял церковные книги. Родители — простые петербургские мещане, умерли от оспы пять лет назад. Поликарпов, этот пьяница, — действительно его троюродный дядя, последний из родни. Нет там никаких иностранцев. Легенда красивая, но не сходится.

Феофилакт кивнул.

— Хорошо. Тогда второе. Талант, Петр, бывает и от Бога. Истинный гений, самородок, какими испокон веку славилась земля русская. Вспомни Ломоносова. Тоже ведь из простых мужиков, из холодных морей пришел. А стал первым нашим университетом.

— Ломоносов учился! — в голосе князя прозвучало раздражение. — Он грыз гранит науки годами. В Москве, в Марбурге, во Фрайберге! Он впитывал знания, которые уже существовали в мире. А этот… Это не талант, дядя. Это знание. Готовое знание, которого в России 1807 года быть не может.

Князь вскочил и снова заходил по келье.

— Я дал ему задание обустроить мастерскую. Так он принес мне проект. Откуда⁈ Откуда у семнадцатилетнего сироты, выросшего в сарае, знания инженера и архитектора?

Он остановился и посмотрел на дядю. В его голосе звучала плохо скрываемая тревога.

Феофилакт перестал перебирать четки. Он сложил руки на коленях и посмотрел на племянника долгим, тяжелым взглядом.

— Знание, Петр, бывает разным, — его голос стал тихим. — Бывает знание, что возвышает душу и служит Богу. А бывает знание безблагодатное. Холодное, механистическое, лишенное нравственного основания. Знание, которое дает человеку силу, но иссушает его душу. Ты говоришь, в нем нет страха раба. А есть ли в нем страх Божий? Есть ли в нем сострадание? Или только холодный расчет? Вот что опасно. Гений без души — это не дар. Это чудовище.