Я взял с подноса кусок белого хлеба. Я помнил, что значит быть голодным. «Дядюшка» не был щедрым на еду. Лояльность «маленьких людей», которые видят и слышат все в этом дворце, может оказаться ценнее благосклонности князя. Этот жест был не состраданием, это была инвестиция.

Я отломил половину своего хлеба и протянул ему.

— Держи. Иди.

Он схватил хлеб, улыбнулся и выскользнул за дверь.

Я работал так еще четыре ночи. Это была неделя чистого, дистиллированного ада. Мое тело кричало от боли. Я был одержим.

К утру седьмого дня на листе бумаги лежала небольшая, заметная горка тончайшей, серой пыли. С чайную ложку. Этого было еще слишком мало для полноценной работы, зато достаточно для демонстрации.

Я аккуратно собрал драгоценную пыль в склянку. Спрятал свое приспособление и все следы ночной работы. Я рухнул на кровать и провалился в сон без сновидений. Я был измотан, но был доволен.

Неделя добровольного затворничества и симуляции «творческих мук» была достаточным сроком, чтобы любопытство и нетерпение Оболенского достигли предела. Я попросил денщика доложить князю, что «мастер Григорий готов показать первые результаты своей работы». Я знал, что он придет немедленно.

Оболенский вошел в мастерскую с видом человека, который пришел принимать проигранный бой. На его лице читалось разочарования.

— Ну что, Григорий? — спросил он холодно. — Неделя прошла. Я надеюсь, ты покажешь мне хоть что-то?

На моем верстаке, в идеальном порядке, были разложены предметы для демонстрации. Я попросил денщика принести кусок полированного гранита, оставшийся от кладки камина.

— Ваше сиятельство, — начал я, — вы поручили мне создать шедевр. Но, изучив материалы, я понял, что существующие инструменты слишком грубы. Чтобы резать камень, нужен инструмент тверже камня.

— Философия, — отмахнулся князь. — Я жду дела, а не слов.

— Это не философия. Это физика, — я взял в руки маленький медный диск, тонкий, как монета. — Медь — мягкий металл. Она не может поцарапать гранит. Но…

В этот момент мой взгляд упал на руку князя. На его пальце сиял перстень с крупным сапфиром. И меня осенило. Царапина на бездушном граните — это просто фокус. А царапина на личном, дорогом камне князя — это шок. Доказательство, которое невозможно проигнорировать. Это был огромный, безумный риск. Но я решил пойти ва-банк.

— Гранит — мертвый камень, ваше сиятельство. Позвольте, я покажу вам на чем-то, что вы знаете и цените. На вашем перстне. Ручаюсь своей головой.

Оболенский удивленно вскинул бровь.

— Ручаешься головой? Занятно. А что, если твой фокус не сработает?