Что мог ценить такой человек? В памяти тут же всплыла история, когда-то вычитанная в монографии о драгоценностях Романовых, — о его отце, Павле I. Незадолго до смерти тот заказал для себя шляпу, усыпанную бриллиантами, стоимостью в годовой бюджет небольшой европейской страны. Павел обожал эту безвкусную, кричащую вещь, видел в ней символ абсолютной власти. А молодой Александр, глядя на отца в этом сияющем чудовище, по воспоминаниям современников, испытывал жгучий, невыносимый стыд. Так, правило первое: никаких бриллиантов, никакой показной роскоши. Для него это символ отцовского безумия.
Тогда что? Я заставил память работать на полную мощность. Благо, последние события и сама встреча с императрицей впрыснули достаточно адреналина в кровь. В уме, словно старатель, промывающий тонны песка в поисках золота, я перебирал экспонаты Оружейной палаты, сокровища Эрмитажа, пытаясь нащупать его личный вкус, тайную страсть. И внезапно из глубин сознания выплыл образ.
«Камея Гонзага». Я почти ощущал ее на ладони — прохладную, тяжелую, совершенную. Двойной профиль египетского царя Птолемея II и его жены-сестры Арсинои, вырезанный из трехслойного сардоникса. Мастер играл с цветом камня, как живописец: молочно-белые лица на дымчато-голубом фоне, а под ними — темный, почти шоколадный слой, создающий невероятную глубину.
Эта вещь была трофеем. Одним из сокровищ, которые Наполеон вывез из Италии и подарил своей Жозефине, сделав жемчужиной ее коллекции в Мальмезоне. История ее приобретения — почти анекдот, который шепотом рассказывали друг другу антиквары. Оказавшись в Париже после разгрома Наполеона, молодой русский император устроил за камею настоящую дуэль — на кошельках. Он не торговался, просто назвал сумму, от которой у бывшей императрицы перехватило дыхание. Он выкупал часть истории, демонстративно забирая у побежденного врага то, что тот считал своим.
Главный вопрос — почему? Ради чего были заплачены баснословные деньги? Не просто потому, что Птолемей был царем. Он был воином, расширившим пределы своего царства; меценатом, основавшим великую Александрийскую библиотеку; и, главное, наследником дела Александра Македонского — тезки самого русского императора! В этом камне Александр видел отражение собственных амбиций, свою мечту о просвещенной, могучей империи. Примеряя на себя этот античный профиль, он искал в нем подтверждение собственного величия.
И тут схема в моей голове наконец замкнулась. Вот оно. Второе правило: говорить с императором нужно на языке вечности, а не на языке денег. Власти, истории и наследия. Подарок для него — артефакт. Предмет, который можно поставить в кабинете рядом с бюстом Цезаря и той самой камеей, и он не будет выглядеть чужеродным. Вещь, которая сама станет историей и через двести лет вызовет у моих потомков-антикваров такой же священный трепет.