Позволив князю насладиться мнимым триумфом, я с видом легкого разочарования пожал плечами.

— Что ж, — произнес я спокойно, без капли обиды в голосе. — Не получится, так не получится. Жаль, конечно, место идеальное: свет, расположение… Но я понимаю, задача, видимо, непосильная.

Я сделал паузу и с легкой, едва заметной усмешкой добавил:

— В конце концов, любое другое помещение с такими же достоинствами меня тоже устроит. Если, конечно, ваше сиятельство сможете хоть что-то подыскать…

Последние слова я произнес чуть тише, с оттенком вежливого сомнения. «Если сможете». Два слова, которые для человека вроде Оболенского были хуже прямого оскорбления.

Вот оно — взять на слабо. Тут была маленькая, тонкая грань, которая имела важную деталь — тот, кто пытался взять на слабо долен был в глазах оппонента иметь вес. Я же, по сути, сейчас был обласкан самой императрицей, поэтому пока свежи ароматы гатчинского сада — это могло прокатить.

Улыбка на его лице омертвела. Веселье в глазах сменилось задумчивой злостью. Он попался. Мысль о том, что он явится к императрице и признается в неспособности выполнить простейшее поручение — найти в целом Петербурге подходящую конуру для какого-то мастера, — была для его гордыни невыносима. Это был бы публичный провал, демонстрация его ничтожности. Опять. И он, азартный игрок до мозга костей, не мог спасовать. Он должен был принять вызов, чего бы ему это ни стоило.

Не говоря ни слова, он прошел к верстаку. Взял тяжелый чеканочный молоток, взвесил его на ладони, словно прикидывая, не разбить ли им мою голову, и с силой ударил по куску свинца на наковальне. Вязкий звук немного разрядил напряжение. Оставив на свинце уродливую вмятину, он положил молоток на место.

— Будет тебе твоя мастерская, — хмуро бросил он, не глядя на меня.

Кажется, он придумал как свои расходы потом вернуть сторицей. И этого у Петра Оболенского не отнять. Он был умен достаточно, чтобы проворачивать такие делишки.

Однако Оболенский не был бы собой, позволь он мне так просто насладиться победой. Проиграв битву, но не войну, он сделал еще один круг по мастерской и остановился. Его лицо озарила теплая, отеческая улыбка, от которой я все же дернул плечом.

— Более того, — продолжил он мягко, обволакивающе, — я вижу, как ты прикипел к этому месту, к этим инструментам. Они стали продолжением твоих рук. — Его широкий, театральный жест обвел мое святилище — станки, верстаки, горн. — Считай, что все это — я дарю тебе. И, — он сделал паузу, словно произнося нечто особенно важное, — мы забудем о твоем долге. Те сто рублей, что я заплатил твоему ничтожному дядюшке… считай их моей скромным вложением в великий талант. Ты свободен от всяких обязательств передо мной.