Ярость сменялась апатией и безразличием. И вот в такие моменты, когда злость отступала, маленькими молоточками здравый смысл разбивал полыхавшую ненавистью стену измышлений.
Я думал о том, что знаю Лизу. Но я не знал. Не знаю мою Лизу, а она не захотела знать меня. Если я ее не знал, то могла ли она с кем-то или нет? Но если она — та, кого я знал, то нет, не могла. Моя принцесса не могла. А потом меня снова захлестывал страх, что я же ничего не знал, думал только о себе. Вдруг я не заметил, и…
Я только тяжело вздыхал и говорил сам себе: «Как бы там ни было, ты сам во всем виноват. При любых раскладах». Так и выходило. И в том, и в другом случае то, как я жил, как себя вел, привело к тому, к чему привело.
Но еще больше меня убивало то, что я теперь прекрасно понимал, что чувствовала Лиза. Да, что я там понимал. Я, на самом деле, даже близко не испытал того, что испытала она, когда зашла в переговорку и увидела, как я трахаю Линду. Что было бы со мной, будь я на ее месте. Я почти уверен, что из этой переговорки живым бы точно никто не выбрался.
«Вот такая у тебя карма, Влад, вот такие бумеранги возвращаются к тебе», — корил я себя.
Когда злость хоть немного отступала, я думал о том, что на самом деле мы с Лизой будто вернулись в точку равновесия. Как бы там ни было — мы квиты. Я предал её, она предала меня. Один только вопрос остается — есть ли здесь теперь место любви. Не получилось ли так, что друг перед другом мы квиты, но виноваты перед самим чувством, и останется ли оно теперь с нами.
Такая вот, долбаная философия. Сказал бы мне кто, что я буду обо всем этом думать, когда совал член в Линду, да лучше бы я его себе на узел завязал, чем крутить все это сейчас в башке. «Ты не философ, твою мать, Влад, ты идиот и жил как идиот, и делал все как идиот, и получил самую идиотскую ситуацию, которую только мог получить», — приговорил я себя, когда уже доехал до места и заглушил машину.
Была одна странная ерунда, которая не давала мне покоя. Я видел Линду и не мог представить, чтобы я ее захотел, в ней все было вульгарным, все было нарочито сексуальным. Меня же волнует типаж Лизы — элегантной, утонченной, хрупкой, невесомой. Такой типаж меня возбуждает до умопомрачения. Откуда во мне взялось такое ненасытное желание этой прохвостки Линды, я бы никогда и не взглянул на такую?
Чем больше проходило времени с моей измены, тем больше я недоумевал — что это было? Я уже объяснил себе и так, и эдак, объяснил Лизе. Но это была попытка самому понять и дать объяснение необъяснимому.