Второй смеётся, и от этого звука у меня темнеет в глазах.

– Жаль, что он не из тех, кто делится, – со смехом говорит его товарищ. – Думаешь, он бы с нами ею поделился, если бы мы его хорошенько попросили?

Второй фыркает, наклоняясь вперёд, как будто это самая смешная вещь, которую он когда-либо слышал, и я бросаюсь на них, прежде чем успеваю осознать, что делаю. Вот я стою у двери, а в следующий миг уже хватаю человека Алессандро за шею и впечатываю его лицом в стену.

Звук ломающегося носа доставляет мне такое удовольствие, что, клянусь, я чувствую, как у меня встаёт.

Он кричит, кровь хлещет из его носа, и я бью его снова. И снова. Мой кулак врезается в его челюсть, рёбра, живот. Я смутно осознаю, что на улице появляются люди, что они кричат, и меня пытаются оттащить, но я не могу остановиться.

Я не остановлюсь. Пока он не поймёт, что нельзя так говорить о ней, низводить её до чего-то грубого и одноразового. Он не может существовать в одном мире с ней и думать о ней так.

Троим мужчинам приходится оттаскивать меня от него, и к тому времени, как они это делают, мужчина уже без сознания лежит на земле, истекая кровью.

– Какого хрена, Лука? – Шипит один из солдат. – Ты только что отправил его в больницу.

Я тяжело дышу, костяшки моих пальцев разбиты в кровь, но мне всё равно. Мне плевать на политические последствия и всё остальное. Я хочу только одного: чтобы он больше никогда не говорил о Джулии в таком тоне.

Меня провожают в боковой коридор, и после того, как званый ужин заканчивается, Данте вызывает меня к себе в кабинет. Мне не нужно объяснять, что я перешёл черту, что моё поведение становится проблемой и что за этим последуют последствия. Но я всё равно не могу заставить себя сожалеть об этом.

Когда я вхожу, дон сидит за столом с холодным выражением лица. Такое выражение обычно означает, что у кого-то выдался очень плохой день. Скорее всего, у меня.

– Садись, Лука.

Я сажусь. Руки сложены на коленях, поза уважительная. Но внутри я всё ещё киплю от злости.

– Дарио Санторо в больнице со сломанным носом, раздробленной челюстью и тремя треснувшими рёбрами, – говорит Данте опасно спокойным голосом. – Его семья требует объяснений. И компенсации.

– Он вёл себя неуважительно, – говорю я ровным голосом. – Он отпускал грубые комментарии о...

– Мне всё равно, что он сказал, – перебивает меня Данте, его взгляд твёрд. – Мне важно, что ты потерял контроль перед представителями трёх разных семей. Мне важно, что твоё поведение становится проблемой.

Его слова ранят, но я не подаю виду.

– Другие семьи наблюдают за нами, – продолжает Данте. – Они ищут слабость, любой признак того, что мы нестабильны, и мы не можем контролировать своих людей. И ты только что дал им именно то, что они искали.