Фельдфебель Климов сразу после построения собрал всех унтер-офицеров роты у себя в канцелярии. Поздравляли, пожимали руки, улыбались.

— Иваныч, поздравляю, с тебя простава, — ухмыльнулсяКлимов. — Я уж думал, всё, капралом так и помрёшь.

— Я и в капралы-то не хотел, — буркнул он, не слишком-то довольный своим назначением.

— С тебя, Гусев, тоже, — сказал фельдфебель. — Хоть ты уже и командовал, а сегодня вот, считай, обвенчали.

— А с Гаврилюком что будет? — спросил я.

— А что ему будет? Ну, может, батогов за воровство всыплют, — пожал плечами Климов. — Он в нестроевых теперь, ему-то что, ну будет обозом править, а не на складе в три горла жрать. Оно, может, даже и к лучшему, что так вышло. Хоть разок честный человек каптенармусом послужит. А то я сколько служу, такого и не видывал никогда.

Мы рассмеялись. Ну да, честный каптенармус всё равно что честный прапорщик, фигура почти мифическая.

Выходило вроде бы складно. Каптенармусом можно служить и с его увечьем, солдата в помощь, чтобы тяжести ворочал, и всё, никаких проблем. Зато у меня теперь забот ещё больше.

Из канцелярии мы с Иванычем вышли вдвоём. Молчал он до самого цейхгауза, подкидывая в широкой ладони связку ключей на кожаном ремешке, тяжёлую, будто разбойничий кистень. Климов отдал её в последнюю очередь.

— Сколько лет в строю, Вася, — вздохнул новоиспечённый каптенармус. — А и не думал, что при сундуках помирать придётся. Всё в бою вперёд всех лез, в первую шеренгу, а оно вишь как…

— Зато живой и в строю, — возразил я. — На нужном месте.

— Ну-ну, — хмыкнул он, отпирая замок и толкая дверь плечом.

Внутри пахло мышами и залежалым сукном. Иваныч постоял на пороге, оглядывая склад так, будто прикидывал, с какой стороны подступиться.

— Ты, Вася, подсуетился? — спросил он, не оборачиваясь. — За меня.

— Я, Тимофей Иваныч, — сказал я.

Хотя лучше было бы соврать. Но врать Иванычу я не любил, и так вокруг меня лжи столько, что скоро сам начну путаться в показаниях.

— У кого просил?

Я не ответил, он всё равно и так знал, просто хотел услышать от меня.

— Меня доктор по весне хотел в увечные списывать, — ровным голосом сказал Иваныч. — Кормят из милости, покуда не помрёшь, ни кола, ни двора. Теперь не спишут, тебе спасибо.

— Ну вот и…

— Только ты чужими руками это сделал, и руки эти теперь нас обоих крепко держать будут, — закончил он.

Иваныч медленно прошёлся по цейхгаузу, разглядывая его, словно поле боя.

— Принимай капральство, Вася. Три артели, три десятка. Своих ты знаешь, свои за тебя в огонь и в воду, как и ты за них. Рекрутов учи, держи в строгости, спуску не давай, им только предстоит людьми-то стать, смотри, кто на что годен, — деловито и быстро заговорил старик. — А стариков пока особо не трогай, но и послабления не давай, пусть служат, как служили. Старики на то и старики, что службу назубок знают.