Новость обежала полк ещё до того, как я дошёл до квартиры, солдатский телеграф работал исправно, не чета фельдъегерской связи.

Складывалось всё одно к одному, лучше и не придумаешь. Васька Гусев таскал в ратушу кипы бумаг. Каптенармуса сняли, взяли под следствие. На его место сел Иваныч, капральство отошло Ваське. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сложить дважды два.

И что самое поганое, формально всё сходилось. Недостачу у Гаврилюка взяли не с потолка, всё это было в тех самых ведомостях, которые я заполнял своей рукой. И приход с расходом по цейхгаузу тоже. Доносил я или нет — никого не волновало, бумагу писал я.

В капральстве по этому поводу особой радости не было. Григорий молча хлопнул по плечу, Кирилл сдержанно поздравил.

— Ну, заживём теперь, да, Вась⁈ — сунулся ко мне Никифор. — Теперь всех в бараний рог! Мы ж при силе!

— При какой ещё силе? — хмыкнул я.

— Так при твоей! — воскликнул он.

После обеда я выстроил всё капральство на заднем дворе, три десятка людей, три артели. Семеро своих, десяток новичков-рекрутов, бестолково топчущихся на месте. Пятеро стариков. И остальные, серая масса. Все даже стояли по-разному, капральство выглядело сшитым из четырёх кусков уродцем.

Говорить я решил недолго, речами тут не поможешь. Но донести свою позицию нужно.

— Служба прежняя, порядки прежние, — объявил я. — Кто службу знает, тому от меня беспокойства не будет. Кто не знает — научу.

— Научишь… — негромко фыркнул Ерёма. — В ратушу сбегай сперва, спроси, чему учить.

Федот смотрел мимо меня, сквозь меня, будто не замечая. Не поддержал, но и не осадил своего. Митька с Савелием поглядывали на дырку в заборе, Макар открыто ухмылялся.

Я медленно выдохнул, подошёл к Ерёме вплотную. Мужик это был кряжистый, на голову ниже меня, сплетённый из жил, ходил бить шведа ещё в прошлую войну.

— Повтори, — холодно сказал я.

И он повторил, громко, разборчиво, чтобы никаких сомнений не осталось.

— Рамзаев прихвостень ты, капрал, вот ты кто, — процедил ветеран. — Иваныча подсидел, чтобы над нами начальником встать.

Строй перестал дышать.

За подобные слова, сказанные унтер-офицеру при исполнении, артикул полагал немало. Мне достаточно было сказать два слова Климову, и Ерёму прогнали бы через строй, через всю роту. Он знал это не хуже меня, и потому сказал всё вслух, в лицо. Пожалуюсь — грош цена моему капральству, моей власти. Проглочу — то же самое.

Так что я его ударил. Хорошо ударил, прямо в душу, приложил от души, так, что Ерёма согнулся, хватая ртом воздух, а капральство наконец выдохнуло.