Я прикусил язык, понимая, что сболтнул лишнего. Не стоило это знать никому, особенно командиру батальона. Спишут старика, ещё раньше, чем сказал доктор, и всё.

— Дружен с ним? — спросил Рамзай.

— Так точно, — ответил я.

— За него просить хочешь, что ли? — спросил майор.

Ладно, чем чёрт не шутит. Рамзай хоть и негодяй, но я поработал на него достаточно, чтобы получить хоть что-нибудь в ответ.

— У него, кроме службы, и нет ничего, — пожал я плечами. — Пока служит — живёт, спишут по увечью — помрёт, сгорит, как свечка.

Майор побарабанил пальцами по столу, поправил съехавший парик, задумчиво глядя на меня.

— Ладно. Дальше за тебя писарь поработает, капральством занимайся, — сказал он. — Всё, иди.

— Ваше высокоблагородие, — обратился я. — Доношение.

— Какое доношение? — картинно удивился премьер-майор. — Донести на кого-то хочешь?

— То самое, — мрачно сказал я. — В печку.

— Понятия не имею, о чём ты, — пожал плечами Рамзай. — А печку денщик с вечера топил. Ступай уже.

Я вышел, понимая, что премьер-майор и не думал сжигать доношение, оно так и лежит у него в ящике, как козырная карта в рукаве. И вытащить его он может в любой момент, даты на нём не указано.

Следующим утром всю роту построили на плацу перед ратушей, совершенно внезапно для всех. Среди бывалых пополз шепоток, что будем выходить в поход, но я не верил, да и многие не верили. Зима только началась. Но нас выстроили и ещё минут двадцать мурыжили ожиданием на морозе, и только потом из ратуши вышел Далевский с Ефимовым и Клеркером.

— Рота-а-а! Равняйсь! Смирно! — прокатилось над ротой.

Старики действовали как единый механизм, новобранцы терялись и путались. Захар потянулся почесать нос в строю и тут же получил локтем в бок от стоящего рядом Егорки. Я одобрительно кивнул. Смирно, значит, смирно.

Далевский кашлянул в кулак и достал из-за пазухи листок.

— Рота! За небрежение в исполнении своих обязанностей, воровство и нерадивость приказано! — громко объявил он. — Каптенармуса Гаврилюка, Семёна Семёновича! Разжаловать в рядовые!

По всей роте прокатился нестройный шум, не то облегчённый выдох, не то удивлённый вздох. Гаврилюка не любил никто.

Но Далевский не закончил. Он достал другой листок и шмыгнул носом.

— Капрала Монастырского, Тимофея Ивановича! — произнёс капитан, и я на миг похолодел.

Списывают старика.

— Произвести в чин каптенармуса! — объявил Далевский. — Капрала Гусева, Василия Петровича! Назначить командиром второго капральства третьей роты! Вольно, разойтись!

Вот тебе и кадровые перестановки. Нет, капральством и так уже фактически рулил я, но теперь это зафиксировано в документах. Но я всё равно испытывал небольшой шок от того, как всё сложилось.