— Нет, — буркнул он.

— А чего тогда сидишь?

— Думаю.

— О чём?

Он покосился на меня, хотел огрызнуться, но передумал. Вздохнул.

— О том, как она там одна. Ребёнка собирает, узлы таскает. А я тут…

— Так помоги.

— Она не просит.

«Да какой же ты у меня балбес, дружище», — чуть было не вырвалось у меня, но я усилием воли заставил себя замолчать. Я был рад, что рана, которую невольно нанесли Грише Фёдор с Агафьей, наконец-то закрылась.

— Она не попросит, — усмехнулся я. — Ты сам предложи.

Гришка встал, одёрнул гимнастёрку и зашагал к казарме. Я не пошёл за ним, пусть сами.

Аркадий пришёл прощаться на второй день. Так быстро повзрослевший и, наконец-то, переросший свою прежнюю подростковую злость и обиду. Пожал руку мне, потом Гришке.

— Ты смотри, — сказал он, глядя на Эльвель. — Если обидишь, я тебя всё равно найду. Хоть на Амуре, хоть в Петербурге. Она из наших, из изгоев.

— Да хватит уже так себя называть, вы давно здесь свои, — вздохнул я. Но Аркадий на меня не смотрел, всё его внимание было сосредоточено на Гордееве.

— Не обижу, — ответил Гришка серьёзно.

Аркадий кивнул, хлопнул его по плечу и отошёл к старухе, которая ждала его у крыльца.

Шарах тоже подошёл ко мне, вместе с братьями Тынэ и Кынэ. Опираясь на клюку, он вгляделся в моё лицо и что-то сказал. Тынэ, уже привычно, с лёгкой улыбкой перевёл:

— Ты хороший казак, — сказал он. — Духи тебя берегут.

— Спасибо, — ответил я.

— И береги их.

Шарах кивнул на Барса, на Умку, на моих казаков. Потом повернулся и ушёл, не прощаясь. Старые люди не любят говорить «прощай». Тынэ и Кынэ задержались ненадолго.

— Я надеюсь, ты нас не забудешь? — спросил младший брат.

Я ничего не ответил, и просто заключил обоих охотников в долгие прощальные объятия.

На второй день сборов я снова заглянул в казарму у причала. Эльвель возилась у печи, а Гришка сидел на лавке с Ильёй на коленях. Мальчонка вертелся, хватал Гришку за нос, за уши, лез пальцами в рот. Я остался в дверях, наблюдая за этой картиной.

— Сиди, — ворчал Гришка, но беззлобно.

Илья не сидел. Он сполз на пол, потом полез обратно, цепляясь за штанину. Гришка подхватил его, пересадил повыше.

— Эх ты, егоза.

— Ага, — подтвердил Илья. Это было единственное слово, которое он говорил твёрдо.

Гришка вздохнул, взял с лавки деревянную ложку, протянул мальчику. Тот ухватился, начал стучать по коленке Гришки. Гришка терпел.

— Не бьёт тебя? — спросил я из дверного проёма.

Гришка поднял голову. Лицо его, обычно хмурое, сейчас было растерянным, будто его поймали за чем-то неприличным.

— Мешаешь, Жданов, — буркнул он.