— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, — буркнул он и отвернулся, сделав вид, что ему жарко.

Умка толкнула меня локтем.

— Видишь? — шепнула она.

— Вижу.

— А ты так никогда не делал.

— Ты опять меня дразнишь.

— Умнеешь, железный человек, — прыснула Умка.

В какой-то момент Эльвель потянулась к огню, чтобы подбросить ветку, и её рука коснулась руки Гришки. Он вздрогнул, отодвинулся, но не далеко. Эльвель покраснела, опустила глаза.

— Прости, — сказала она.

— Ничего, — ответил он хрипло.

И снова замолчали.

Позже, когда люди разошлись, мы остались вчетвером. Гришка и Эльвель сидели ближе, чем в начале. Их плечи почти касались. Гришка держал в руке прутик, водил по пеплу, чертил что-то. Эльвель смотрела на его руки.

— Что рисуешь? — спросила она.

— Так, — ответил он. — На память.

Она склонилась, разглядывая. Я тоже потянулся вперёд и увидел, что Гордеев рисовал дом. Бревенчатый, с трубой, из которой шёл дым. Рядом река. И две фигурки: большая и маленькая.

— Это где? — спросила она.

— На Амуре, — ответил Гришка. — Там будем жить. Если ты…

Он не договорил, отвернулся.

Эльвель положила руку на его ладонь. Мы с Умкой старались не дышать, чтобы не спугнуть. Гришка вздрогнул, но не отдёрнул.

— Я поеду, — сказала она. — Я уже решила.

Он повернулся к ней, и я увидел его глаза. В них не было былой уставшей озлобленности и мрачности. Только тепло и почти мальчишеский испуг.

— Не передумаешь?

— Не передумаю.

Он кивнул, сжал её пальцы. На секунду, не больше. Потом отдёрнул руку, встал.

— Пойду, — сказал он. — Завтра рано вставать.

— Иди, — ответила Эльвель, но в голосе её было сожаление.

Он ушёл в темноту. Эльвель осталась сидеть, глядя на потухающий костёр.

Умка вздохнула.

— Молодые, — сказала она.

— Мы буквально одного возраста, — ответил я.

— Нет, — покачала она головой. — Ты помнишь свою первую душу, а со мной она говорит во снах. Иногда мне кажется, что мы с тобой уже седые старики.

— Может быть.

Мы помолчали. Вдалеке, с фрегата «Аврора», донеслась команда «отбой». Ночь вступала в свои права. Умка встала, потянула меня за руку.

— Пойдём. Завтра много дел.

Я поднялся, Барс тоже. Мы пошли к землянке, оставив Эльвель одну у костра. Она сидела, глядя на угли, и улыбалась.

Собирались в конечном итоге три дня. Не потому, что долго грузились, а просто не хотелось расставаться. Казаки чинили упряжь, прощались с ительменами, обменивались подарками. Кто-то дарил нож, кто-то берестяной туесок с икрой. Гришка ходил сам не свой. Всё поглядывал в сторону казармы, где суетилась Эльвель.

— Помочь? — спросил я, когда застал его сидящим на бочке и бесцельно крутящим в руках кожаный ремень.