– Привет, – сказал муж. – Как прошло утро?

– Прошло хорошо, – ответила я. – Чем сегодня поужинаем?

– Свиными отбивными, – сказал муж.

По пути домой пробок не было. Над дорогой склонились деревья с распускающимися почками, на черных валунах отражались белые солнечные блики.

Я проехала место, где произошла авария. Обломки уже убрали. Я задумалась, куда увезли тело человека, чья голова утром лежала на руле. Задумалась, куда увезли его жену. Я представила морг, где лежал ее муж, – ряды холодильников-картотек. Представила картотеки своего музыкального факультета, заполненные распополамленными телами вместо партитур, картотечные шкафы профессора Робинсона, которые выдвигаются в бесконечно длинные лотки. Представила, как открываю шкаф и протираю пространство между двумя половинками тела влажной тряпкой. Представила, как закрываю шкаф и возвращаюсь в кабинет с арфами. Там студенты настраивают инструменты. Я впитываю в себя звуки арф и становлюсь арфа-собой.

Я вылезла из машины, зашла в дом, сняла куртку и выпила стакан воды. Затем вынула ноутбук, поискала предстоящие выступления арфистов и увидела, что завтра вечером играет оркестр кельтских арф. Я купила два билета.

Я решила принять душ, пока муж не вернулся домой, пошла в ванную и разделась. Горячая вода хлынула мне на голову и залила глаза. Я стояла неподвижно. Мне нравится ощущать на себе потоки воды, нравится, как она течет по закрытым векам. Я запрокинула голову и позволила воде проникнуть в рот. Я сделала глоток горячей воды и представила, как она движется внутри меня, пока снаружи горячая вода повторяет изгибы моего позвоночника.

В ванной я поняла, откуда знаю о малайзийской жене. Я вдруг очень четко вспомнила историю бывшего парня. Даже вспомнила цвет дивана, на котором он сидел, когда ее рассказывал. Темно-зеленый. С нами были друзья. Мой парень наклонился ко мне и нервно пошутил о своей семье. А потом рассказал историю о распополамленном дядюшке и резко замолчал, будто собирался заплакать. Я сказала, что уже слишком поздно для подобных разговоров, ободряюще улыбнулась и попросила проводить меня домой. Потом он остался на ночь. У меня не было кровати, и матрас лежал прямо на полу. Когда мы легли, он был необычно молчаливым: то ли потому, что выпил, то ли потому, что его расстроила собственная история. Я не знакома была с его родителями, поэтому не знала, кого, по его мнению, эта история порочит. Может, он чувствовал что-то вроде вины или ответственности за то, что был с тем дядюшкой одной крови. А может, испугался, что проговорился о потомственном безумии, которое передается каждому члену его семьи, и теперь я не смогу смотреть на него прежним взглядом. Он лежал ко мне спиной. По его размеренному дыханию было непонятно, спит он или нет. Я коснулась пальцами его головы, провела за ухом, спустилась по позвоночнику. Я зарылась руками ему в волосы и прижалась губами к затылку. Так мы и уснули. Я вспомнила, как проснулась утром, обнимая его голову.