На этом месте Миранда расплакалась.
– О, Джо, – сказала она. – Джо! Я всегда любила тебя за то, какой ты есть! Но твой пирог с курицей! Твоя свинина, тушенная в молоке с сыром! Твои яблочные пирожки, говяжье рагу и пекановый тарт! Твой цыпленок с лимоном, картофельное пюре с чесноком и нежное жаркое из свинины! Твой суп с фрикадельками и хлеб с финиками и кленовым сиропом! И сахарное печенье! Ох, Джо, это сахарное печенье!
Все мои кулинарные достижения предстали передо мной. Моя мать всегда говорила, что путь к сердцу женщины лежит через желудок, но я никогда не думал, что находиться в желудке будет так паршиво. Я увидел женщин, с которыми был, и пироги, которыми я их кормил, и увидел воспоминание о том, как кормлю Миранду куском торта. Я увидел, как призрак Ника Кинга лежит на чердаке и смотрит, как поднимается пар от еды, запаха которой он не чувствует. Увидел опрокинутую на стол плошку кукурузной каши, Билли Грина, пьющего “Бим”, и хмурого Роберта Брауна. Билли и Роб обступили мой стол с опрокинутой кашей, зачерпнули ее руками и с хлюпаньем запихали в рот. Я обернулся к Миранде, стоявшей позади меня, но увидел только Билли, который навис надо мной и прошипел в ухо: “Твоя томленая постная говядина будет чертовски хороша с моим призрачным «Бимом»”. Я скинул руку Билли со своей каши и закружился в поисках Ванды и Мэри. Но передо мной была только кухня. Великая божья кухня. Груды рыбы и реки вина. Я увидел, как вечно готовлю запеканки. Выдаю бисквиты и снедь ведрами. Кормлю Бога кончиками пальцев. Опускаю руку в плошку кукурузной каши. Варю Бога в котле. Смотрю ему в лицо сквозь жаркое. Он говорит мне: постоянно помешивай. Не останавливайся. Не дай лимону скиснуть. Что бы ты ни делал, не дай донышку подгореть.
Истинные зомби
Во Флориде все пастельное. Вы нигде не найдете ярко-желтой чашки. Она обязательно будет выцветшей. Совсем новой, но уже изношенной. Вот каким они там делают все. Поблекшим и разбавленным. Светлые-светлые розовые очки и белые-белые волосы. Так выглядит большинство. Всего лишь тени ярких, живых людей. А настоящие люди, как правило, не живут во Флориде. Там живут лишь призраки, которых держат в чистилище в наказание за чревоугодие или для взимания процентов по кредитам.
Лула Мэй
Когда мертвые рожают детей, все внутри трескается и ломается, а починка может быть очень дорогой, особенно если за дело берется хороший хирург. Когда Лула Мэй родила, она уже была мертва, но ее ребенок, ко всеобщему удивлению, был жив. Живой ребенок во Флориде, сказал ее врач, весьма противоестественно. Что же он будет делать, спросил ее врач. Как вы собираетесь воспитывать живого ребенка среди мертвецов? Многие соседи Лулы считали, что ребенка нужно срочно увезти. Отдать на усыновление в хороший живой штат, например, в Нью-Хэмпшир. Дать ребенку шанс на нормальное воспитание. Но стоило только Луле об этом подумать, как она поняла, что это совершенно невозможно. У них с мужем никогда не было детей при жизни, а теперь здесь, в чистилище, во Флориде, по неизвестной причине у них наконец появился ребенок, которого они могли любить и наблюдать, как он растет. Они решили назвать ребенка Остином. Остин Монти. И со всей любовью, на которую только было способно безжизненное сердце Лулы Мэй Монти, она уцепилась за этого ребенка. Вырастила и воспитала. Она наблюдала за тем, как он отращивает волосы, как танцует с мертвыми соседскими девушками. Она улыбалась, и улыбка морщилась на ее податливом, разлагающемся лице. Когда Остин достаточно подрос, чтобы выбираться в город, Лула Мэй забеспокоилась, что дни бегут все быстрее и скоро ему придется покинуть Флориду – переехать к своим. Иногда Остин смотрел на мать: на ее белые волосы, на подведенные глаза, на постепенно гниющую плоть – и целовал ее в щеку, чувствуя, как проминается кожа. Он гадал, куда тело матери отправится дальше, и знал, что им суждено разделиться. Она отправится туда, где все сжигают, а не хоронят, или туда, где свет был диким, а облака твердыми. Ему нравилось представлять, как его родители на небе скачут с одного облака на другое. По правде говоря, он не был уверен, куда именно им суждено отправиться. Но любой из вариантов звучал для него лучше, чем предстоящий путь на север.