Офицер в ужасе смотрел на все происходящее. Он вдруг понял, что эти два брата – воплощение самого дьявола. Он поспешил обратно к себе, где сделал петлю, забрался на стул, просунул в петлю голову и повесился. Глаза вылезли из орбит, а на коже у воротника образовалось красное кольцо от веревки. Мужчиной он был очень крупным и толстым, а потому гравитация сыграла ему на руку и быстро оборвала жизнь.
Пока офицер вешался, Глеб с Олегом продолжали праздновать свой медицинский успех.
Один из крестьян, что жил в деревне неподалеку от тюрьмы, услышал восторженные крики и заглянул в дыру в деревянной стене барака. Он огляделся по сторонам и обнаружил лишь радостные танцы. Крестьянин заметил даже старика, танцующего в одиночестве, для своих лет он был очень бодр. Оказаться в тюрьме, но быть свободным в душе! – подумал крестьянин. – Вот бы всем нам так повезло!
С этими мыслями крестьянин отправился домой по заснеженной тундре. Он шаркал ногами и сгибался под тяжестью своей ноши – дров и шерсти. Пока крестьянин шел, над ним взошла луна, и целая стая гусей провожала его взглядом. Он все удалялся от тюрьмы, а снег кружился все быстрее. Ветер и лед почти полностью заглушили радостные возгласы. До самого конца пути крестьянин слышал лишь разбушевавшуюся стихию, швырявшую в него снег. Пытаясь от него защититься, крестьянин поглубже натянул капюшон. Чтобы развлечь себя и окончательно не замерзнуть, он завел песню заключенных. Глеб и Олег! Глеб и Олег! – кричал крестьянин. Глеб и Олег! – Он пел и пританцовывал в такт. Глеб и Олег! – повторял крестьянин, шагая к теплу своей жены и горячему ужину, ожидающему его дома.
Время идет
Я сделала двадцать четыре печальные стрижки, двадцать четыре раза парикмахерша водила бритвой по моей шее – восемь лет, по три стрижки в год прошло с тех пор, как у меня забрали мужа, вытащили ночью из постели и увезли на автобусе или поезде, а может, заставили идти пешком (я даже не знаю) – в тундру, покрытую снегом землю, а может, в бесплодные прерии, где не могут выжить даже птицы. Моя парикмахерша начинает с передней части, а затем стрижет волосы сзади.
Я захожу постричься. Вижу, как падают клочьями мои седые волосы, как они падают на пол парикмахерской. Вижу, как мой муж ростом с дюйм сгребает в кучки белую траву, расчищая дорогу к своему бараку, убирает пряди волос в сторону. Уйди с дороги, берегись, – говорю я ему, – берегись, падает еще один, еще один клок волос летит на тебя, он большой, лучше отойди, пока он не упал.
Я ношу короткий боб с прямой челкой чуть выше бровей. Я хожу с такой прической с тех пор, как ушел муж. Только волосы у меня тогда были черные, а сейчас, конечно, седые. Может, моя седина – это подарок от мужа, что-то тайно переданное мне, частичка его мира, белый снег, которым он хотел со мной поделиться, и это – единственный известный ему способ.