Я должен был чувствовать торжество, победу, азарт от блестяще разыгранной партии, но вместо этого я смотрел на дверь кухни и ждал.

Настя вошла через несколько минут. Она переоделась и теперь вместо алого платья на ней был домашний свитер и старые штаны. Волосы были распущены, макияж смыт. Без всего этого она выглядела моложе и одновременно старше. Моложе, потому что без вечернего наряда она снова стала девочкой, которой едва исполнилось двадцать, а старше, потому что в её глазах было что-то такое, что состарило бы и взрослого мужчину.

Она села напротив меня и уставилась в стол.

— Чай? — спросил я.

Она покачала головой.

Я молча налил ей чашку и поставил перед ней. Она не притронулась, но обхватила её ладонями, грея пальцы.

Молчание длилось несколько минут. Настя просто сидела и молчала, глядя сквозь стол куда-то вниз. Это пугало меня больше, чем если бы она плакала и кричала, обвиняя меня в том, что из-за моих приёмов, она потеряла столь важное для неё письмо.

— Настя, — тихо сказал я. — Расскажи мне про письмо.

Она подняла глаза и сжала чашку крепче, отчего костяшки пальцев побелели.

— Я не могу, — хрипло ответила она.

— Можешь, — я не отводил взгляда. — Ты взяла его с собой во время пожара вместе с документами, колье и платьем — самыми ценными вещами, что у тебя есть. Значит, это письмо для тебя важнее всего остального и оно связано с отцом.

Она вздрогнула.

— Ты кивнула мне на лестнице, — напомнил я. — Когда я спросил об этом.

Настя долго молчала а затем медленно, тяжело выдохнула и сказала:

— Оно пришло почти год назад. Без обратного адреса, без штампа. Просто конверт в почтовом ящике.

— От отца?

— Я не знаю, — она покачала головой. — Там нет подписи…

— Что там написано? — аккуратно спросил я.

Настя подняла на меня глаза и в них стояли слёзы, которые она не позволяла себе пролить:

— Я не могу…

Я смотрел на неё и видел человека, который держит на своих плечах груз, слишком тяжёлый даже для Кузнецовой. Она хранила его в одиночку. Целый год, пока пропавший отец оставался для всех просто пропавшим, Настя знала, или думала что знала, что-то ещё. Что-то, от чего ей было так страшно, что она не могла рассказать даже мне.

Я мог надавить, мог потребовать как глава рода, мог сказать, что это касается всей семьи и она не имеет права молчать. Но я вспомнил, как давил на Андрея и как давил на Леонида. И чем это закончилось в обоих случаях.

— Хорошо, — сказал я. — Я не буду заставлять.

Настя посмотрела на меня.

— Но ты должна знать одну вещь, — продолжил я. — Это письмо касается не только тебя. Оно касается нашего рода. Всех нас. И рано или поздно мне нужно будет знать, что в нём написано. Не сегодня, не завтра, но когда будешь готова ты должна будешь рассказать.