Она сглотнула и кивнула. Один раз, коротко и тяжело.

Я посмотрел на флакон с эфиром, стоящий между нами на столе. Чистейший, мерцающий, добытый блестящей многоходовкой за счёт Ковалёва. Сегодняшний вечер должен был стать триумфом и он им был. Но цена, которую я не закладывал в свой план, оказалась выше, чем любые деньги. Старшая сестра, которая ещё несколько часов назад сияла на приёме так, что замирали целые залы, теперь сидела передо мной, обхватив чашку побелевшими пальцами, и была далека от себя прежней как никогда.

Мы просидели так несколько часов. Настя не шла спать, а я просто был рядом.

— Вы чего шумите, тут люди спать пытаются, — буркнула вошедшая в кухню Кнопка в пижаме с гаечными ключами и с Потапычем под мышкой.

Я бросил взгляд на часы, было пять часов утра.

— Смотрите, почтальон письмо принёс, — зевнула она и на ходу начала вскрывать конверт. — Странно, что он разносит письма посреди ночи, да ещё и под дверь бросает…

Она развернула листок и начала читать, шевеля губами, но не успела прочесть и строчки.

Настя сорвалась с места. Она буквально подлетела к Кнопке и выхватила письмо из её рук с такой силой, что девочка отшатнулась и едва не упала, выронив Потапыча. Тот шлёпнулся на пол и возмущённо погрозил Насте плюшевым кулачком.

Настя прижала письмо к груди обеими руками и тяжело, рвано дышала, глядя на нас расширенными глазами. Лицо белое, губы сжаты, на шее бешено пульсировала жилка.

— Настя⁈ — Кнопка уставилась на сестру, потирая руку, которую та едва не вывернула. — Ты чего⁈ Больно же!

Настя не ответила. Она так и стояла, сжимая письмо. То самое письмо.

В моей голове бешено крутилось миллион мыслей. Кто его подкинул? Его украли? Если да, то зачем вернули? Да ещё и посреди ночи… Что, чёрт побери, в нём всё-таки написано? Я понимал, что должен узнать это как можно скорее и Настя не вправе скрывать эту информацию, если она касается всего рода Кузнецовых.

Пока я был поглощён своими мыслями, Настя, словно чувствуя их, незаметно подошла к плите, включила конфорку и поднесла письмо к пламени.

Я заметил это слишком поздно. Бумага вспыхнула мгновенно — сухая и старая, она горела ярким оранжевым пламенем. Настя держала горящий листок за самый угол, и я видел, как огонь подбирается к её пальцам, как краснеет кожа, как на подушечках проступают белые следы ожогов, но она не отпускала. Держала до последнего, пока последний клочок бумаги не рассыпался чёрным пеплом и не осел на конфорку.

Только тогда она убрала руку и спрятала обожжённые пальцы за спину.

— Ты что, совсем⁈ — Кнопка вырвалась из моей хватки и подскочила к сестре. — Какого… зачем ты это сделала⁈ Что в этом письме было⁈