— Я не хочу ничего слышать про документы! — ещё сильнее закричала Маша. — Я говорю вам: он жив! Я чувствую!!!

— В сидоре солдатская карточка на подложную фамилию, — с трудом сказал я. — И курсантское удостоверение. И письмо.

— Письмо⁈ — Серафима кинулась к сидору и трясущимися руками принялась вытряхивать на стол его содержимое. Брякнула и покатилась кружка, зазвенела ложка… — Вот же! — она трясущимися руками развернула треугольник: — «Дорогая мама…»

Дальше говорить она не смогла сквозь рыдания, листок взяла Лиза и принялась читать вслух, поминутно утираясь платочком.

Ванька обнимал Машу, которая всё хотела кричать, что «неправда!»

И вдруг из-за моего плеча, из невидимости, выступила Айко и шагнула к столу со словами:

— Что это?..

Это было так неожиданно, что все утихли и уставились на неё, а она перебирала пачку изображений, и меж бровями у неё залегла морщинка:

— Что это такое?

— Сопровождающий офицер сказал, фотографии эксгумации приложены.

Айко обернулась ко мне, высоко подняв свои тонкие брови:

— Разве они сгорели?

— В похоронном извещении сказано: разбились при воздушной атаке, — непонимающе ответил Хаген.

— Значит, Хотару… — лиса покивала своим мыслям. — А я-то думаю,что мне напоминает этот рисунок на полотнищах…

Это замечание словно вырвало меня из ступора. Я подошёл к столу, на котором уже были во множестве разложены странные фотографии светлых тканевых квадратов с кусочками обугленных костей внутри. И ещё там были крестики.

— Хотару пришла раньше людей из Третьего отделения, — сказала Айко, как о деле решённом. — Она сочла захоронение недостойным и каждого воина придала земле согласно нашей традиции. И она запомнила, что святые предметы сжигать нельзя. Молодец!

— А ну-ка! — баба Дуся требовательно сгребла к себе фотографии. — Давайте, давайте остальные!

Спорить с маман себе дороже, проще было подождать, пока она сама расскажет.

Евдокия Максимовна перебрала фотокарточки по одной, внимательно присматриваясь к чему-то. После чего прихлопнула пачку рукой:

— Ладанки нет, которую я Аркаше на восемнадцать лет сделала, с травами особыми. На гайтане кручёном, кожаном!

— А я говорила! — закричала Маша. — Нет его там!

— А тебе капель успокаивающих надо, — сурово отбрила её бабушка, — орёшь, как скаженная!

— Ладанку могли и снять, — рассудительно сказал Ваня, — или гайтан порвался.

— Вон их тут сколько! — грозно фыркнула баба Дуся. — Ни у кого не порвался, а у Аркадия, значит, порвался⁈

А я не знал, что говорить и что думать. Тешить себя надеждой? Не ложной ли? В конце концов, пропасть на фронте без вести — дело тоже невесёлое… Но ладанка… И Маша… И Виррих* — он прочил Аркашке жизнь долгую и силу большую…