Реакция последовала мгновенная. Взревев как медведь, кашляя, отплевываясь, выпучивая глаза, мужик вскочил на ноги, ссутулился и стал озираться по сторонам.

— Зашибу! Заломаю! — ревел возница потрясая кулаками.

— Опоздал дядя. Досталось тебе только пожитки собирать.

— А ты еще кто? — возмутился было возница, да притих, еще больше пригибаясь, когда я поднялся из саней в полный рост.

— Мое имя Артур.

— Половец… — вдруг попробовал уточнить возница да оборвал себя на полуфразе, осев со стоном прямо в снег.

— Варяг.

— Ефрем я. Коломенского купца Федора приказчик, — торопливо представился он, пробуя встать.

— Что ж ты Ефрем, один, да без охраны, в такой путь направился. Коломна-то, она не близко, верст полтораста?

Почавкав ртом, приказчик распробовал-таки рябиновую настойку, что я попытался в него влить, накинул нагайку петлей на запястье и просяще потянулся за бутылкой. Жадно выхватил из моих рук и как прожженный алкоголик запрокинул в глотку. Это не медовуха, в которой, с горем пополам, бывало градусов пять, так что примерно на половине бутылке, захлебнувшись, Ефрем остановился.

— И отец мой дорогой этой хаживал, и дед мой дорогой этой хаживал, и я каждый куст по пути этому знаю, и столькие года дорогой этой езжу, и никогда худого не случалось.

— Все однажды бывает в первый раз, Ефрем, вот и на твою удаль лихие люди сыскались. Повезло тебе мужик, что я той же дорогой шел да босяков этих усмирил.

— Из-за сумета выскочили, вицей хрясь да по роже…

— Спасибо скажи, что вообще не прирезали, вон на меня с сабельками набросились, да не сдюжили.

Потряся головой, Ефрем чуть пошатнулся, шмыгнул носом и стал оправлять одежду. Шуба на нем надета дорогая, то ли бобровая, то ли медвежья, я не разобрался. Под шубой замшевые штаны, с меховой подстежкой, сапоги с каблуком, шапка каракулевая, малость потрепанная, затертая. Поверх холщовой рубахи под шубой виднелась расшитая душегрейка из стриженой овчины без рукавов. Ворот рубахи распахнут, золотой нательный крестик грамм в пятьдесят, на крученой кожаной бечевке. Усы и брода с проседью, ухоженные. Волосы на голове хоть и сальные, но тоже прибранные, подрезанные, нос картошкой, щеки румяные, глаза хулиганские, очень живые и выразительные.

Прикрыв ладонью крестик, Ефрем помял его в руке и с каким-то благоговейным ликованием заявил:

— Вот оно, мое спасение. Мой оберег. Вот за долгий век случилось худое, да тут бог послал спасителя, да ни кого-нибудь, а монаха.

— Ого! Друг мой, сильно тебя дрыном по голове приложили. Ты что плетешь. Ты это меня за монаха что ли принял? В здешних краях меня Аредом кличут, чуть ли ни оборотнем считают, а ты с пьяных глаз сразу в монахи.