— Да, брат… — снова взяв перерыв, вздохнул Тараруй. — А ты словно и не первый раз. Ну-ка усложним тебе задачку. Дуб-кулак.

Вокруг правой руки парня воздух забурлил, а кожа стала похожа на дерево.

Я тоже выставил правую руку и произнес:

— Змеиный Огонь.

Уж не знаю почему именно «Змеиный огонь». Фраза будто вспомнилась мной, хотя вроде бы ничего такого не слышал никогда. Живое пламя внутри откликнулось. Оно пошло наружу, окутывая мою руку видимым пурпурно-алым ореолом. Плоть под кожей странно, но даже приятно задергалась. Мои пальцы чуть удлинились. Вытянулись, заостряясь когтями. Так драться точно будет сподручнее.

Я ринулся вперёд, а Тараруй почему-то не спешил. Он закрылся от моего удара дубовой рукой. Вспышка как от молнии. Пинком в грудь меня отправили в полет. Я легко поднялся, готовый продолжать, но лицо моего оппонента вдруг стало серьезным.

— Что ты сейчас сделал? — спросил он. — Кто тебя научил?

— Не знаю. Никто. — честно ответил я.

— Он колданул, товарищ Тараруй! — взъерепенился Иван Иванович. — Это же магия! Откуда он…

— Тише, тише… — парень подошел ко мне, рассматривая изменившуюся руку и заглядывая в глаза. — Тише-тише, кот на крыше, а котята ещё выше…

— Что не так? — забеспокоился я.

В этом заведении мне надо было оставаться любой ценой.

— Да вот, думаю я, товарищ Коваль. Заклинание вы применили. Не должны, но применили. И не учил никто?

— Христом-богом клянусь. — ответил я.

— Верю. Слишком странное заклинание. Слишком странно вы деретесь. Слишком необычно скачет уровень ваших сил. Да и глаза у вас сейчас… змеиные.

— Как так⁉ — удивился Иван Иванович.

— А подите, посмотрите. Змеиные. И заклинание вспомнил, которому его никто не учил. Знаете, как научно называется сложное поведение, которому не учат? Которое с рождения в голове? Инстинкт. Птиц вон не надо учить гнезда вить, а пчел ульи ладить. Только вот какая, товарищи, оказия. У людей то инстинктов нет. А у товарища Коваля проявился. Полукровка он. Бастард. Только вот не крестьянки от барина ребенок. А дитя человека и какого-то иного существа. Волшебного.

— Это ж как? — нахмурился Иван Иванович, рассматривая мои глаза. — Лешего что ли? Водяного сын?

— Может и водяного. — пожал плечами Тараруй. — А может, змея какого. Глаза намекают. Вы расскажите нам, товарищ, все не тая. Что о родителях своих знаете, что необычного происходило за последние дни…

Я рассказал, что мог о судьбе своей горемычной. А рассказывать было почти нечего. Отца, матери не знал. Дед меня в монастырь справил, наказав строго-настрого следить за мной. Держали меня там на хлебе, воде, молитвах и затрещинах. Однако я не жаловался, так как другой жизни не знал.